Книга История Кузькиной матери, страница 51 – Марьяна Брай

— Не «ихней», Кузенька, а «их». Знаю, негде тебе было учиться. Но ничего. Летом ты почитаешь, набьешь руку. А осенью найдем тебе хорошего учителя. Идет?

— Идёт. Тогда мне и Прасковью придется учить, и Егоршу. А то по-новой от них слов наберусь. Неправильных! – мальчик жался ко мне, и, казалось, готов был выполнить любое мое желание, поддержать, укрепить в моей правоте, лишь бы я была.

От захлестнувшей нежности к нему я расплакалась, да так громко, что возница остановился посреди дороги. Мы как раз проезжали редкую посадку – насаженные, видимо, специально, чтобы с полей не выдувало зимой ветер, березы. Раньше в таких я собирала грибы, когда гостила у бабушки в деревне. Колхозы были богатыми, поля – ухоженными.

— Барыня, случилось чего? – с этими словами крепко сбитый мужичок обернулся с козел и уставился на меня, ища причину моего рева.

— Ничего, ничего, поезжай! – приказала я.

— Точно? – словно не доверяя, переспросил он, а потом посмотрел куда-то за мою спину.

И я услышала лошадиный топот.

— Поезжай, – приказала я, стараясь отереть лицо от слез.

— Это барин, похоже, из дома, где вы гостили. Может забыли чего…

— Алла Кузьминична, – сначала раздался голос, а потом гонец сровнялся с нами, и я увидела того самого Василия – старшего сына Марии Петровны. Этот щеголь явно гнал лошадь, но выглядел так, словно вышел из салона красоты.

Я понимала, что он разглядывает мое заплаканное, покрасневшее скорее всего, лицо, но спросить его было не о чем, и я просто пялилась на мужчину непонимающе.

— Алла Кузьминична, позвольте, я провожу вас, – спросил он.

— Едем, – уже окрепшим голосом приказала я вознице и принялась поправлять жилет на Кузе. Боялась я только одного – этот щегол увидит в моих глазах то, что видел, наверное, в любом женском взгляде – интерес.

«Мы к равнодушным людям относимся с равнодушием» – пронеслось в голове давно заученное правило. Столько лет я просила, умоляла, доказывала, что мимо чужой беды проходить нельзя, иначе, она дойдет и до твоего дома, но позже пришла к пониманию, что это как особенности разных видов животных: у кого-то хвостик, у кого-то полная слепота – не чувствуют и не видят некоторые люди ни ответственности, ни даже сожаления.

— Здесь безопасно, Василий… простите, я не услышала, или не запомнила вашего отчества, – я смотрела вперед, но видела его, движущегося рядом с нами боковым зрением.

— Я не называл отчества. Полагаю, мы можем разговаривать и без него. Мне… мне неудобно за поведение своей матушки… меня не было в усадьбе последние три года. Я и не знал, что вы жена Алексея! – голос его звучал уже не так ровно, как когда он красовался перед нами в гостиной.

— Я вас ни в чем не виню. Можете вернуться, и продолжать жить свою жизнь. Я не обижена и на вашу матушку. Мне, если так можно выразиться, на нее все равно так же, как и ей на меня и на моего сына. И прошу вас, передайте Екатерине Ивановне, что в ее компании я больше не нуждаюсь. Даже рада, что вы нас догнали, иначе, переживала бы, что не сказала всего и ей, – довольно выдохнула я и попросила возницу поднять крышу, ибо солнце светит нещадно.

Дома я велела прислуге, приехавшей с гостьей, быстро собрать вещи и отчаливать. Когда вечером мы с Кузей остались вдвоем, наконец выдохнула, словно скинула тяжёлую ношу.