Книга Дневник Дерека Драммона. История моей проклятой жизни, страница 56 – Кейтлин Эмилия Новак

Если во времена моей молодости приближение к незамужней девушке из общества требовало стратегий, одобрения родителей, намеков, писем, то сейчас отношения возможны без брака, без формальностей. И это уже не скандал – это норма. Кринолины уступили место юбкам и брюкам. Взгляд женщины стал тверже, речь – увереннее, присутствие – полноправным. И нет в этом трагедии, только движение. И все это произошло не по приказу, не в результате революции, а как бы само собой, без надрыва, постепенно, как будто это не выбор, а выстроенный маршрут, как будто эволюция сама знает, куда вести. Человек, каким бы свободным он себя ни считал, – все равно лишь элемент системы. Осознанный, чувствующий, иногда держащийся за прошлое, но все равно встроенный в систему. И может быть, в этом – единственная стабильность.

А я все так же – наблюдатель. Зритель театра смены эпох и поколений – безучастный, немногословный, с неплохим обзором. Последние два десятилетия я посвятил не философии и не поискам смысла, а вполне прозаичной задаче – спасению собственных финансов. Мир изменился не только эстетически – изменилась сама экономическая структура. Мне удалось сохранить и приумножить капитал. Я по-прежнему работаю с биржами, слежу за рынками, стратегически думаю. Это остается моим главным источником дохода. И, пожалуй, единственным занятием, которое мне еще не надоело.

Я исколесил всю Европу вдоль и поперек – от Вены до Лиссабона, от Берлина до Неаполя. Я свободно говорю на французском, немецком, испанском, итальянском, португальском. Когда-то мне нравилось изучать языки, теперь – нет.

Я глубоко погружался в историю, физику, биологию, психологию, математику и другие дисциплины и создал для себя научную картину мира. Я мог бы защищать диссертации, публиковать исследования, быть ученым, профессором. Но зачем? С пониманием утрачивается интерес.

Я серьезно изучал мировое искусство – прежде всего музыку и изобразительное, в частности живопись. Я знаю стили, техники, школы, биографии, контексты. Я читал первоисточники, лицезрел подлинники, общался с реставраторами, сидел на закрытых вечерних лекциях. Мне не нужно объяснять разницу между Караваджо и Вермеером. Но и это мне наскучило.

А затем пришла пустота. Когда исчез последний интерес, я впервые понял, в чем заключается суть моего проклятия. Не в том, чтобы днем быть вороном, не в том, чтобы прятаться, менять паспорта, уходить, когда становится опасно. Это – детали. Настоящее проклятие – это бессмертие. О нем красиво пишут в книгах, о нем мечтают. Его изображают как привилегию, как награду, как вершину бытия. Но все это – иллюзия смертных. Истинная суть бессмертия – в конце интереса: когда ты прожил достаточно, чтобы ничто уже не удивляло. Меня больше ровным счетом ничего не интересует – ни события, ни люди, ни открытия, ни даже собственные мысли. Все уже было, уже пройдено, оценено и архивировано. Больше нет смысла в жизни. Время продолжает течь стремительно, но для меня оно остановилось или скорее исчезло, растворилось. Оно имеет ценность только тогда, когда ограничено, когда его мало и с ним приходится считаться. У меня же нет лимита, нет рамок, нет срока, а значит – нет и меры. Для меня время стало ничем. Пустым звуком. Формальностью. И все это при том, что я еще даже не достиг столетия. Как жить дальше, когда все потеряло смысл? Честно говоря, не знаю.