Книга Корона рогатого короля, страница 113 – Янка Лось

Пэйви, которые подвезли ее, сами свернули к деревне – на постой. Звали ее с собой – «заночуешь, милая, в тепле, а с утра уже пойдешь по своему делу». Она отказалась. Самым тяжелым было спрыгнуть с повозки и идти, не оглядываясь, в темноту, слыша, как постепенно тают за спиной человеческий голоса, смех, ржание лошадей, сонное хныканье малыша. Звуки жизни. Она шла, не оглядываясь, и скоро эти звуки стихли.

Громада дуба проявилась из темноты – увенчанные снегом ветви придавали дереву сходство с седоглавым крепким старцем в огромной шубе. Спал ли великий дуб трех миров, видел ли он сны?

Эпона опустилась на колени в снег, растерла посильнее руки концом шали, вынула из дорожной сумки подношение. Хлеб царапал руки заиндевевшей коркой, и молоко в горшочке подернулось тонкой пластинкой льда. То и другое Эпона торжественно возложила у самых корней дуба. Теперь надо было петь. Песню ее сердца.

Ничего, как назло, не приходило в голову. Это Эшлин пела как дышала. А Эпона… в голове крутились обрывки однажды слышанного. Про какую-то Эмми или Энни, которая пела королю… любимая песня Энии, ну ее, вспоминать не хотелось. Про девицу, утопившуюся, потому что корабль ее моряка разбился о скалы. Про какую-то леди, которая расчесывала длинные косы у окна, и ее увидел злой ши. Ничто из этого не было песней сердца Эпоны.

Сердце Эпоны было с Эдвардом. Она невольно вспомнила ту, последнюю – нет, нельзя даже думать, что последнюю! – встречу на балу, и как весело он что-то предвкушал и рассказывал ей, как они ехали за омелой… ехали и пели. И она запела вполголоса, хрипло от мороза:

Она пела простенькую и старую долгую песню, какую пели во времена ее деда, и деда ее деда, пели, работая, пели, проезжая через темный лес, пели, укачивая ребенка, пели, коротая ночь над больным. И ей казалось, что вместе с ней поют сейчас новые и новые голоса. Голоса тех, кто тоже знал, что такое страх, одиночество, потеря, бессилие.

Ветки дуба шевельнулись, роняя снег. Вниз слетел крупный ворон. Прошелся мимо Эпоны, поглядывая на нее обычным птичьим взглядом, оценивающим и высокомерным, боком подскочил к хлебу, клюнул раз и другой. Эпона поняла, что может его рассмотреть – синеватый блеск на черных глянцевых перьях, дорожку следов за вороньим скоком. Она изумленно посмотрела наверх – нет, разумеется, еще не рассвело, и ярких зимних звезд тоже не было видно.

Светился дуб. Теплым, мягким светом, как свеча лучшего воска, как блики солнца на озерной воде на рассвете. Эпона смотрела на это чудо, забыв о морозе. И не могла бы сказать, прозвучал голос на самом деле или в ее голове:

— Сэр… о нет, леди рыцарь. Вы пришли сюда, чтобы спасти возлюбленного, или же друга, или близкого, связанного с вами узами крови?

— Я пришла спасти… возлюбленного, милорд дуб, – ответила Эпона вслух и поняла, что говорит правду. – Позвольте мне войти в междумирье.

— Вы были здесь раньше и помогли мне тогда. Ваша честность и смелость достойны уважения, и ваше желание – веская причина войти. Но помните: возвращения я вам не обещаю.

— Я вернусь с Эдвардом или не вернусь, милорд дуб. Позвольте мне войти.

Свечение стало сильнее, все такое же мягкое. Ветви огромного дерева протянулись к Эпоне, как руки. Она коснулась их, принимая – и все изменилось вокруг нее.