Книга Николай. Спасти царя, страница 34 – Анна Милова

Именно в столице его в первый раз арестовали. Жандармы нагрянули в квартиру, где товарищи проводили собрание группы РСДРП. Позже стало известно, что среди них был предатель — агент охранного отделения. Иосифа Джугашвили оправили в тюрьму на Шпалерной улице, где среди прочих лихоимцев искупали вину и политические преступники. Эту новую тюрьму обустроили по последнему слову техники — не всякий так жил и на воле. Заключённых фотографировали в фас и в профиль, записывали их особые приметы. Поначалу он ещё гордился собой — они боролись за правое дело. А его циничные, закалённые в борьбе друзья и в тюрьме не пали духом — выходя на прогулки, они смеялись, травили анекдоты, и из жалости угощали Сосо папиросами и шоколадом, когда кто-нибудь из них получал гостинец «с воли».

Всех «сидельцев» каждый день выводили гулять — сквозь сетчатый потолок тюремного дворика к ним прорывалось тусклое солнце, вдали жалобно пищали чайки. И от этого писка его сердце рвалось на части. После прогулок он стоял, упираясь лбом в стену своей одиночной камеры, сам похожий на одинокую, раненную птицу.

«Для бодрости тела и духа» тюремный врач велел им ежедневно вышагивать по камере тысячу шагов. Сосо вяло бродил от окна до двери и обратно, крутя в голове рифмы стихов — чернила и бумага были под запретом; то жалея себя, мечтал о том, чем займётся, какие кушанья отведает и куда он пойдёт, выйдя из тюрьмы на волю. Теперь он желал свободы только самому себе:

— Идиот! Захотел всеобщего блага для людей, а что сам ты видел хорошего от людей⁈ — Ругал он себя, — эти забавы для богатых. Надо было стать священником, мать права. Нет, ты не сможешь так просто сдаться — тут же поднялся в нём другой голос, — писатель Горький говорит, что мы это соль земли. Так будь же солью. Чего ты хочешь? Быть заурядным грузинским священником, угождая власть имущим, видя бессилие и дикость народа? Без борьбы ты ничто.

После тюрьмы ссылка в Туруханский край показалась ему долгожданной и самой лучшей свободой. Он поселился там в деревенской крестьянской избе, полюбил охоту и рыбалку, долгие прогулки в одиночестве. Зимними вечерами выходя во двор, он любовался алмазными искрами снега под сиянием луны. Только там он начал понимать, что это значит — жить на свете.

Яркий, восточный мужчина произвёл там сильный эффект. Деревенские баы глядели на него с любовью. С одной из них он стал жить в невенчанном браке, у неё родился сын. После смерти Екатерины — Эки, его первой жены, он думал, что никогда уже не сможет так сильно полюбить ни одну женщину.

Его с ней жизнь потекла складно, или, как выражалась его супружница «по-людски», но всё равно казалась ему чем-то нереальным. Он уже знал, что живёт в этой глуши свои лучшие, безмятежные годы — он ещё не был Сталиным. Но и долго так жить он не смог — ему хотелось стать Сталиным. Его прошлое затягивалось в нём, как старая рана. Он перестал бояться за то, как горюет мать о своём никчемном Сосо.

Он долго гулял по городу, и выйдя к Адмиралтейскому саду, побрёл по его аллеям. Заметив под одним из памятных бюстов сидящего бронзового верблюда, он подошёл ближе и стал разглядывать памятник. «Николай Михайлович Пржевальский» гласила надпись на гранитном постаменте. Он вгляделся и на него, как из зеркала, взглянуло его же бронзовое отражение, только гораздо солиднее и старше, чем он. И сквозь этот абрис известного всем лица почему-то проступал к нему ещё один знаменитый лик — царя-освободителя Александра II. Он ощутил, будто стоит не на песке садовой дорожки, а на горном пике Тибета.