Книга Демон скучающий, страница 212 – Вадим Панов

— Их не трогайте… Я умоляю… Их не надо…

Сначала он сопротивлялся, пытался драться, даже успел ударить кого-то из насильников. Теперь просил, умолял. И до сих пор не понимал, что происходит. Почему Шохвали, умеющий делать прекрасный плов, десять минут назад выбил ему глаз? Почему инженер-строитель Содир сложил во дворе и поджёг его картины? Почему капитан милиции Набиджон сейчас насилует его жену?

Почему?

— Ставьте его сюда! – распорядился Кадамали, живущий на соседней улице.

Зиновьева грубо схватили, поставили на табурет и накинули на шею петлю.

— Где щенок?

Из толпы вытолкнули Бориса. Он прятался в сарае, в саду, но когда его нашли, бежать не попытался, хотя мог. Кадамали решил, что от страха, и много смеялся. Теперь же он грубо схватил юношу за волосы и бешено посмотрел в глаза.

— Хочешь жить?

Борис сглотнул и тихо кивнул.

— Тогда придётся кое-что сделать! – И подтолкнул к канистре с бензином. – Облей его!

— Нет…

— Сделай, – прохрипел Зиновьев, глядя на сына единственным оставшимся глазом. – Сделай.

— Папа, нет!

— Он всё равно подохнет, и подохнет именно так, – процедил Кадамали. – Но ты, щенок, можешь спастись. Пока ещё можешь. Я обещаю.

«Можешь… могу… сумею… всё зависит от меня…»

Потому что никто не придёт на помощь. Потому что они остались совсем одни: несколько несчастных посреди толпы озверевших от крови погромщиков.

— Ты должен. – Губы Зиновьева едва шевелятся, но Борис знает, что говорит отец. Знает, почему он так говорит.

«Я должен…»

Канистра тяжёлая, очень тяжёлая… А бензин – вонючий. Странно, что он никогда не задумывался, насколько, оказывается, вонючий бензин. Какой у него отвратительный запах… Запах толпы. И как же резко он вспыхивает… И как от него жарко… И как больно, когда он горит на тебе…

Но Борис успел.

За мгновение до того, как Кадамали чиркнул спичкой, юноша выбил из-под ног отца табуретку, и вспыхнуло, на радость толпе вчерашних соседей, уже мёртвое тело. Совсем мёртвое.

— Расследование закончилось?

— Да, – коротко ответил Феликс, глядя Веронике в глаза.

— Узнал всё, что хотел?

— К сожалению, нет. О некоторых вещах я догадываюсь, но доказать не могу.

— Так часто бывает?

— Случается.

— Недоволен?

— Есть вещи, которые невозможно изменить.

Девушка вздохнула.

Они встретились в «Тыкве», почему-то решили, что так будет правильно. Однако есть не стали, да и пить тоже – оба за рулём, заняли дальний столик и взяли большие кружки кофе.

— Скажи, я правильно поняла, что Гойда, ну, которого все считают Подлым Охотником, был высоким мужчиной? – вдруг спросила Вероника.

— Высокий, примерно с меня. Массивный, очень плотный, мускулистый… – спокойно рассказал Вербин, ничуть не смущённый тем, что девушка неожиданно заговорила о наёмном убийце.

— Не думаю, что Гойда – Подлый Охотник, – очень тихо сказала Ника, за мгновение до этого перестав смотреть Феликсу в глаза.

Он ждал этого: и фразы, и то, как она будет произнесена, и потому его вопрос прозвучал очень грустно:

— Есть причина сомневаться?

Догадывался, что ответом станет длинная история, и не ошибся.

— На взгляд со стороны у нас была отличная, образцовая семья, – начала рассказ Ника, медленно вертя перед собой кружку с горячим кофе. – Мама очень старалась, чтобы никто ни о чём не догадывался. Она хотела, чтобы всё было идеально, а если не получалось, то чтобы выглядело идеально. Ей казалось, что так правильно. И ей до сих пор так кажется… но это не важно. Мама не закончила институт, потому что родилась я, а потом «стало не до того». Так она сама говорила. Не часто говорила, она не любит говорить о том, что не закончила институт, потому что всё должно быть идеально, и с образованием тоже. И ещё потому что думала, что я буду чувствовать вину. В общем, правильно думала, потому что когда я подросла, я стала чувствовать вину за то, что мама не получила образования. Она не хотела, чтобы я её чувствовала, я знаю, и от этого я ещё больше напрягалась. Мама у меня хорошая. Только тихая слишком. И добрая. Она папе всё позволяла. Ну, то есть многое. И на многое закрывала глаза.