Книга Демон скучающий, страница 211 – Вадим Панов

Фёдор понял намёк.

— Я не врач, но за свою жизнь видел достаточно избитых людей, и опыт подсказал, что с Лидией всё будет в порядке. Как видите, я не ошибся.

И свою версию он изложил с невероятной для первого допроса откровенностью, чётко показав, что возьмёт на себя всё, что полицейские способны доказать. Не более. Что же касается Лидии, она должна остаться в стороне.

— На сегодня всё… – протянул Голубев. – Но я бы хотел вернуться к вопросу, на который вы дали обтекаемый ответ. – И в упор посмотрел на Фёдора. Очень резко посмотрел: – Почему вы сменили имя?

В начале разговора Селиверстов от него отмахнулся, повторный вопрос заставил его стать грустным. Фёдор вздохнул, легонько, словно наигрывая на рояле, побарабанил пальцами по столешнице и вдруг спросил:

— Виктор Эдуардович, только честно: это ваш вопрос?

— Вербина. – Голубев понял, что Фёдор с лёгкостью распознает ложь, и решил ответить искренне.

В ответ – улыбка, очень печальная. И слова, которые не изменятся и на которых он будет стоять до конца:

— Передайте Вербину так: после того, что я сделал, я не мог носить фамилию отца и зваться именем, которое он мне дал. Просто не мог.

У толпы нет лиц – лишь оскаленные, перекошенные морды.

У толпы нет голоса – только бурный, злобный шум.

У толпы нет эмоций – одна ненависть.

И одна жажда – насилия.

Жажда убивать без пощады и рассуждений; убивать тех, кому вчера улыбался, кто учил твоих детей отличать уравнение от теоремы, а добро – от зла, кто лечил твоих родителей, строил дороги и дома; убивать тех, кому вчера продавал на базаре фрукты; убивать так, чтобы волосы вставали дыбом от одной мысли, что человек способен сотворить такое с человеком.

Но разве в толпе есть люди?

Толпа – это насильники, убийцы, подонки, охваченные полоумным угаром поиска следующей жертвы. И не важно, мужчина это будет, женщина или ребёнок. Сжигающие автобусы и машины и с радостными завываниями наблюдающие за тем, как корчатся внутри пассажиры. Догоняющие тех, кто пытается спастись, врывающиеся в квартиры и дома, хватающие всех, кто ещё жив, чтобы предать мучительной смерти.

И каждый участник толпы, даже самый мелкий её огрызок, прекрасно понимал, что совершает преступление, но сегодня было можно. Ведь все вокруг хотели того же. Каждый из них стал частью огромной стаи бешеных собак, которой сказали, что можно убивать чужих. И стая набросилась. И каждая собака норовила измазать клыки в человеческой крови.

— Сюда его! Сюда!

Из скромного одноэтажного дома доносятся жуткие крики. Невероятно, но они перекрывают страшный душанбинский шум: другие крики, радостный гогот, выстрелы, стоны, двигатели автомобилей, рёв толпы… всё перекрывают крики из скромного дома. Наверное, потому что важны. Потому что режут душу, заставляя умолять:

— Пожалуйста… Их не надо… Меня возьмите… Меня… Со мной – что угодно… Их не трогайте… Пожалуйста…

Зиновьев повторял эти слова без остановки, но его никто не слышал. А если бы и слышал, то ничего, кроме издевательского хохота, в ответ бы не прозвучало. Или бы ударили ещё раз. Хотя смысла никакого – художник уже был зверски избит: одежда порвана, лицо и тело покрыты кровью, ссадинами, рваными ранами, пальцы сломаны, как и несколько рёбер, левый глаз заплыл, на месте правого – кровоточащая рана, нос свёрнут. Поэтому громко умолять не получалось: губы не шевелились. Но Зиновьеву казалось, что он кричит во весь голос: