Книга Кэп и две принцессы, страница 106 – Евгения Райнеш

«Опптт, ттт, ппп», — так протопала своё отношение к свихнувшемуся родственнику пятиродная племянница Муни, и Ёшка изо всех сил попыталась не покраснеть. В переводе на любой из известных ей способов общения, это означало нечто очень-очень нецензурное. Видимо, Муни в деревне любили. У невероятно грубых перипланцев считалось, что обругать кого-то посильнее, значит, выразить своё хорошее отношение к обруганному.

На всякий случай Ёшка не стала сушить волосы, хотя Арина ещё в первый же вечер показала ей мягкую сушку, которая к тому же имела три режима разных причёсок, укладывающиеся тёплыми струями воздуха. Никто ещё не доказал, что стена, укрывшая некоммутов от внешнего мира, боится воды, но с Ёшки не убудет, если она немного прогуляется по тору с мокрой головой.

Синхронист со временем собиралась сделать обход всех семидесяти семи обителей, но не могла долго выносить это выворачивающее душу ощущение тоски, поэтому дело шло невероятно медленно. Максимум две палаты в день. И, несмотря на усилия, которые она прилагала для этих посещений, никаких особых реакций так и не обнаружила. Пациенты были безучастные и совершенно неопределённые — не живые и не мёртвые.

Честно говоря, Ёшке было жалко, что Арине пришлось сменить ландшафт в приёмной обители. Ей очень нравились цветочные заросли, хотя и видела она их всего один раз, и воспоминания о том, что случилось после, не располагали к умильной ностальгии. Сейчас стены холла превратились в старинные, покрытые мягким, пропитанным солнцем мхом, камни. Кое-где между расселинами в древних мохнатых валунах журчали спадающие тихими водопадами ручейки. Ёшке показалось, что она слышит отдалённое пение птиц. Пейзаж, призванный настраивать на умиротворение, потому то вызывал совершенно иные чувства.

И пусть сейчас Ёшка знала, что цветы оборвал не некий загадочный феномен, который она всё равно про себя упорно продолжала называть «Дведик», а несчастный больной мальчишка-киборг, угнетённое состояние от этого знания не проходило. Проблема была в том, что ей не нравился Артур Фаэрти. Несмотря на базовую эмпатию ко всему живому, несмотря на то что мальчик являлся пациентом, и на то, что он ей лично не сделал ничего плохого, Ёшка чувствовала покалывание в кончиках пальцев, когда думала о нём.

Это означало одно: Артур Фаэрти был опасен. Тот взгляд, которым он смотрел на Арину, и ладони, сжимающиеся в кулаки, при диалоге с Элиасом… Тревожные знаки, набухающий гнойным нарывом скандал, который не закончится ничем благоприятным. И ещё… Ёшка была расположена ко всему живому, но в Фаэрти она не чувствовала это самое живое. Льсянин Кен, явившийся с другой, неизведанной стороны галактики, для неё был более родным, чем полумашина-получеловек. И это ужасно. Самым страшным клеймом, которое может навсегда закрыть карьеру человеку, сегодня было «ксенофобия». Ёшка ненавидела себя за то, что не испытывает к киборгу ни сочувствия, ни теплоты, ни желания помочь.

«Разберусь с этим позже», — подумала она, заныривая в скрытый между старинными камнями проход. Ёшка привычным жестом вызвала нишу перипланца Муни. Когда его обитель в бледно-синем мареве рассеянного освещения предстала перед ней, синхронист задержалась на пороге, рассматривая неподвижного пациента.