Книга Милалика, страница 56 – Владарг Дельсат

Я не чувствую того, что он делает, только вижу, но мне от этого так тепло и думать о плохом не хочется. Любимый говорит мне, что теперь он будет моими руками, и моя уже подступившая истерика неожиданно исчезает. Действительно, чего истерить? У меня есть Серёжа, который меня не оставит, есть мамочка, папочка, ну а то, что я не могу чего-то делать, так любимый же всё объяснил — надо просто расшатать проклятье. Вот когда он это объясняет, мне становится вполне спокойно. Так мы и выходим в трапезную, кажется.

Серёжа сажает меня себе на колени, берёт мои руки в свои и под удивлённым взглядом папы принимается кормить, хотя кажется, по крайней мере мне, что я ем сама. Сидящая рядом мамочка только улыбается, не забывая поглаживать то Серёжу, то меня по голове. Я тоже улыбаюсь, и истерить мне совсем не хочется.

Я начинаю привыкать, хотя понимаю теперь, какую важную роль в моей жизни играли руки. Без ног было бы проще, а вот без рук я оказалась бы абсолютно беспомощной, если бы не Серёжа. Как он заботится, как он постоянно рядом, как он делает всё моими руками — даже моет меня! Откуда мой жених знает, как правильно мыть девочек, я и не спрашиваю, но он действительно становится моими руками, и мне уже не так страшно и не так плакательно. Я знаю, за что отдала руки, и повторила бы снова свои слова, но…

— Ирод! Ирод коронованный, ты где там? — зовёт мамочка папочку.

Она не ругается, просто зовёт — это они так шутят между собой, получается, хотя мне поначалу это странно было. Нужно, значит, от папы маме что-то, но папа не откликается, следовательно, надо подождать. Серёжа обнимает меня, а мы ждём, когда гладящая меня мама начнёт нас учить.

— Ну вот почему сразу ирод-то? — доносится со стороны уборной голос папы. — Дела у меня, государственные!

— Мантию из штанов вынь, — советует мамочка, сразу же переходя к делу. — Указ пиши!

— Какой указ? — удивляется царь, но в ладоши хлопает. — Писаря! — приказывает он слуге.

— Сыночек наш с доченькой обручён, — спокойно объясняет мама. — По древнему обряду, но нужно это и закрепить, понимаешь?

— Да, точно! — кивает папочка и уходит вершить государственные дела, а мамочка поворачивается ко мне.

— Историю твою я теперь знаю, — мягко говорит она мне, ещё раз погладив. — Теперь я расскажу тебе что было, а потом — что будет. Уговор?

— Уговор, — киваю я, опираясь спиной о грудь Серёжи.

Ну как сказать? Смерть права, дура я. Точнее, была дурой, потому что меня классически пробили на жалость для спасения… котёнка. И вот эта юная спасительница пронесла во дворец некий камень, отключивший обереги как дворца, так и царской семьи. Для чего в результате это было проделано, сейчас начнёт разбираться стража, а не десятилетний ребёнок, пусть и с опытом офицера контрразведки — но в произошедшем виновата я. И в том, что случилось с мамой, и в том, что со мной. Поэтому мои руки можно считать адекватным наказанием за глупость. Ну и безрадостное детдомовское детство тоже.

Внимательно выслушав маму, я встаю из рук Серёжи, чтобы упасть животом на мамины колени. Жених, что характерно, даже не дёргается, отлично всё понимая, мамочка же ловит меня и некоторое время молча смотрит в недоумении. А я просто жду, потому что сказать нечего. Борясь с рефлекторной детской реакцией, зажмуриваюсь и прикусываю губу, чтобы не кричать.