Книга Скорачи, страница 53 – Владарг Дельсат

Я помню, родная, все я помню. Я улыбаюсь моей любимой девочке, сразу же заулыбавшейся в ответ, а сам думаю, как объяснить это ставшим нам близкими людям. Решаю, в конце концов, сказать прямым текстом.

— Там, откуда мы пришли, — начинаю я свои объяснения. — Идет война. Страшная война, одни… существа убивают людей только потому, что они существуют. Мы были на стороне тех, кого… Однажды Варенька попробовала сладость, принятую там, вот она и просит меня.

— Хочу отпустить, — объясняет в свою очередь Варенька. — Почувствовать и закрыть ту страницу навсегда.

— Это понятно, дети, — мягко произносит Авдотья, пока Любава просто ошарашенно хлопает глазами. — Что нужно-то для этого?

— Масло и сахар, — отвечаю я, развязывая сидор.

Я достаю буханку, точно зная, что еще три у нас есть, вынимаю нож и начинаю резать душистый фронтовой хлеб. Запах такого хлеба, как и он сам, Любаве явно незнаком, поэтому она смотрит удивленно, а Авдотья ставит передо мной масленку и целую сахарницу, полную белого песка. Мне только и остается сделать наш воспетый в рассказах дедов десерт. Тот самый, что попробовала моя Варенька совсем недавно — и будто тысячу лет назад. Тот, от вида которого дети в партизанском отряде устроили радостный визг. Пусть тот мир и был нарисованным, но люди там были более настоящими, чем большинство моих знакомых в том, самом первом.

Посыпав сахаром, я предлагаю угощаться, но никто не двигается с места. И Любава, и Авдотья, буквально затаив дыхание, смотрят на то, как ест этот бутерброд Варенька. Сколько счастья на лице моей любимой. Странно, мы повоевали всего ничего, а и для нас, как и для наших дедов и бабушек, хлеб с маслом и сахаром умудрился стать символом. Вот как так?

Приносят самовар, а мы все наслаждаемся этим символом, медленно осознавая — войны больше нет. Какой бы лубочной она ни была, она была и убить нас там могли в любой момент, поэтому сейчас мы с Варенькой отпускаем войну из наших сердец. Я будто физически ощущаю, как меня покидает напряженное ощущение боя, а Варенька вдруг тихонько начинает петь: «Ой туманы мои, растуманы…»

Звонко и как-то ласково звучит ее голосок, выводящий слова песни-гимна партизан, а мамочка вытирает слезы. В этот момент я полностью осознаю: Авдотья — наша мама. Настоящая мама и навсегда. Мама, чьи дети вернулись с войны…

Варя

— Воин Варвара и жених ее, воин Сергей, — записывает писарь. — Общее состояние — три тысячи монет золотом.

— Откуда столько? — удивляюсь я, на что Сережа принимает виноватое выражение лица.

— Ну, помнишь, фрица толстого взяли? — интересуется он. — Ну вот я на память сотню рейхсмарок заначил у него. Сувенир, значит, а деньги это тогда были большие. Ну а сдать нашим не успел — нас сразу отдыхать послали, помнишь?

— А-а-а! — доходит до меня. — И еще у нас наградные были, да?

— Были, — кивает любимый. — Видимо, это и есть тот самый пересчет…

Нам выдают местный заменитель кредитной карты — палочку сантиметров десять длиной с цветовой сигнализацией баланса средств на счету и мешочек кожаный, «кошель» называется. Видимо, для расчетов там, где палочку не принимают. Мама и Любава ждут нас, сидя в удобных креслах и чему-то улыбаясь, при этом сотрудники банка очень вежливы и предупредительны, что наводит на мысли.