Книга Мексиканский сет, страница 117 – Лен Дейтон

Она кивнула, я пожал ей руку. Предательство сестры крепко на нее подействовало. Для нее — как и для меня — это было предательством личным, и этот факт потребовал от нее переоценки всех их отношений. Ей пришлось и на себя посмотреть совершенно иными глазами. Тесса взглянула на меня так, словно понимала, что творится в моей голове, и словно мы были повязаны общим секретом.

— Забудь об этом, — снова настойчиво посоветовал я.

Мне не хотелось, чтобы Тесса излишне волновалась и, применительно к практике, чтобы она не пыталась выяснить, действительно ли ей звонили из Босхэма. Если она так сделает, то у следствия возникнет множество вопросов к ней, а мне хотелось бы избежать этого. Я понял смысл действий Фионы. Если счет за разговор не будет выписан на дом в Бошеме, то ее сестра не окажется вовлеченной в следствие.

Я поцеловал Тессу и посоветовал ей следить за собой и своими действиями. Меня вовсе не обрадовало сообщение, что Фионе нужны мои фотокарточки на паспорт. Она явно не поставит их в изголовье кровати.

Я стоял и смотрел, как Тесса садится в свой серебристый «фольксваген», опускает стекло, чтобы послать мне воздушный поцелуй. На основании того, как она пару раз включала и выключала фары, потом сигнал поворота, как выбиралась со стоянки, я усомнился в правдивости ее слов насчет отсутствия алкогольного в бридж-клубе.

Когда я стал подниматься наверх, то вновь увидел распростертое тело Маккензи и обои, забрызганные его мозгами. Это было уже похоже на галлюцинацию. Даже когда я зажег свет в спальне, я увидел его на короткий миг так же явственно, как любой другой материальный предмет вокруг меня. Это было результатом и шока, и выпитого, и усталости, и волнения. Бедный парень, думал я, это ведь я послал его на смерть. Будь он опытным работником, я бы так не мучился сознанием собственной вины, но Маккензи только вырос из детского возраста, в наших шпионских играх он был совсем новичок. Я чувствовал себя очень виноватым. Чувство подавленности замедляло мою реакцию на окружающее. Я непроизвольно вздрогнул. Даже самому себе я боялся признаться, что здорово напуган. Образ Маккензи вдруг исчез, и я увидел самого себя. Чувство вины перерастало во мне в страх. Часто человек так сопротивляется чувству страха, что оно может проникнуть в него только в преображенном виде. И чувство вины — его излюбленная личина.

Было время, когда дом Лизл Хенних казался гигантским. В детстве мне каждая ступенька этой большой лестницы представлялась горой. Восхождение по этой горной гряде требовало от меня сверхъестественных усилий, и после покорения каждой из этих вершин мне была необходима кратковременная передышка. Теперь эту гряду с таким же превеликим трудом покоряла фрау Лизл Хенних. С лестницей она теперь справлялась, только если у нее наступал пик формы. Я смотрел, как она медленно переставляет ноги, направляясь в «салон» к своему огромному раззолоченному креслу-трону, заложенному бархатными подушечками — чтобы ей удобнее было сидеть, не подвергая нагрузке страдающие от артрита колени. Она была в весьма преклонном возрасте, но крашеные каштановые волосы, большие глаза и тонкие черты сморщенного лица затрудняли точное определение ее возраста.

— Бернд, — назвала она меня по имени, которым меня звали здесь со школьных лет. — Бернд, прислони мои палки к креслу, чтобы я сразу нашла их, когда понадобятся. Если б ты знал, как это плохо быть привязанным к ним. Без них я просто пленница этого проклятого кресла.