Книга Здесь все рядом, страница 45 – Анна Дашевская

— А суп? – возмутилась я. – Сперва суп, потом мясо, потом разговаривать.

— Твоего Стаса ждать не будем?

— С какой стати? У него свой дом есть.

— Ну ладно.

За столом воцарилось молчание.

Я тоже не обедала сегодня, перехватила пару пирожков с капустой, так что голодна была немногим меньше Розалии. После солидного стейка и чая с коврижкой её явно отпустило, тётушка откинулась на спинку стула и сказала:

— У Евпраксии я сегодня была. Нельзя было без её разрешения было рассказывать то, что ты хочешь узнать.

— Ну и как она, разрешила?

— Да. Значит, слушай…

Как оказалось, Розалия Науменко и матушка Евпраксия, а тогда ещё Полина Решетова, были подругами с детства. Вот как в детском саду в три года сели рядом на горшки, так и подружились. А ещё они были троюродными сёстрами, о чём почему-то никогда в семьях не говорили. Розалии было уже лет четырнадцать, когда подруга пришла к ней с совершенно опрокинутым лицом. Утащила на улицу, на отдельно стоящую скамеечку на берегу реки, где никто не мог подслушать, и всё выложила, что только что узнала: матушка Розалии вышла замуж за неодобренного семьёй человека, за еврея, и из-за этого семья от неё отреклась. Их общая бабушка Клавдия лично на порог той указала, и никогда более с мятежной внучкой слова не молвила.

С годами, конечно, родня смягчилась, особенно после Клавдиной смерти, дружить девчонкам не запретили. Но вот общаться между собой, домами, так и не стали.

Розалия слушала подругу и хлопала глазами: дикость какая! Это с её прекрасной, замечательной, чудесной мамой, с её удивительным, остроумным, талантливым папой так обошлись?

— Дикие люди, – вынесла она приговор.

И Полина не стала возражать.

Жизнь прошла, обеих изрядно поломало на её ухабах. У Розалии был жених, но погиб в автомобильной аварии, и она так и осталась одна. С Полиной вышло ещё хуже: были у неё и муж, и дочка, но девочка умерла от какой-то скоротечной инфекции в три с половиной года, и муж, не выдержав этого, запил по-чёрному, и замёрз как-то зимой в сугробе. Вот после этого Полина и стала сперва послушницей, потом монахиней, а потом превратилась в матушку Евпраксию, настоятельницу монастыря.

Внимательно выслушав эти печальные истории, я осторожно поинтересовалась:

— А рассказывать-то почему нельзя?

— Ты не поняла? – тётушка посмотрела на меня с сомнением в моих умственных способностях. – Та самая Клавдия была троюродной сестрой Полины, твоей прабабки. Жены Михаила Ивановича Долгалова. И способности, которые в семье передаются женщинам, тебе тоже должны были достаться. А говорить о них было не принято. Какие-такие чародейства в стране побеждающего социализма? Вот и привыкли молчать…

— Тю-ю… – я потрясла головой, укладывая в неё новую картину мира. – То есть, матушка Евпраксия тоже моя родственница. И тоже что-то такое умеет?

— Дальняя. Да, умеет. Ложь она чувствует, кровь затворяет, боль снимает всякую, в том числе и душевную. Только вот я словами воздействую, а она ещё и по-другому: в узор силу вкладывает, в вышивку, в нитки. Вот так-то, деточка! – Розалия похлопала меня по руке и тяжело встала. – Пойду я, устала – сил нет, а завтра опять работать. Пора мне на пенсию, вот что я тебе скажу. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, – ответила я автоматически, и глянула на часы.