Книга Здесь все рядом, страница 37 – Анна Дашевская

— Розалия Львовна, я ухожу!

— Погоди минутку, – прокричали оттуда. – Сейчас зайду.

— Ладно, – пожала я плечами. – Подожду, всё время этого мира в моём распоряжении… до трёх часов.

Пяти минут не прошло, как тётушка уже входила в мою кухню.

— Завтракала? – спросила она строго.

Отвечать я не стала: чашка и тарелка в раковине, невытертый нож, тёплый ещё чайник… Не нужно быть Эркюлем Пуаро, чтобы понять, чем я занималась некоторое время назад.

Розалия не смутилась, прошла в кухню и села за стол.

— Вообще-то я уже собралась, – тонкого намёка у меня не получилось.

— Подождёшь минутку, – сурово отрезала тётушка. – Значит, так, расскажи-ка мне, что тебе наши монашки говорили про школу вышивания?

— Так ты ж напрямую с настоятельницей общаешься, зачем тебе эти разговоры?

— То, про что мы с матушкой Евпраксией беседуем, к этому делу не относится. Вспоминай, Тата.

— Да ничего особо не говорили, – я пожала плечами. – Вернее, мы просто мало общались, каждая занимается своим куском.

— Ну, дух перевести останавливались? Чаю из термоса выпить, яблоко съесть?

— Конечно.

— Вспоминай, о чём разговаривали.

Прикрыв глаза, я стала вспоминать.

— Так ведь кто о чём, приходят-то разные. Илария к вышиванию касательства не имеет, она помощница настоятельницы по хозяйству. Софья больше об истории печётся, говорила, что приезжали дважды сёстры из Старицкого Вознесенского монастыря…

— Ну да, там знаменитая школа шитья, ещё до Ивана Грозного известна была.

— Вот именно. Софья говорила, что они привозили образцы и фотографии старинных работ. Несколько раз приходила сестра Ксанфиппа, ну, она дама суровая, говорит мало. Обронила только сквозь зубы, что приехавшая новая преподавательница ведёт себя чересчур вольно.

— А когда это было? – Розалия подалась вперёд.

— В начале прошлой недели, кажется. Ну да, в понедельник, неделю назад. Ты хочешь сказать, что в хозяйстве у матушки Евпраксии может быть какой-то непорядок?

Я вспомнила худую и высокую суровую старуху в белом плате и решительно сказала:

— Нет. Не верю.

— Станиславский ты мой, – хмыкнула тётушка. – Вспоминай, что о ней говорили?

— Да господи, я даже имени её не помню! Как же её звали-то? – я задумалась, но ничто не всплывало в памяти. – Такие у них иной раз заковыристые имена… Феодосия, вот.

— И откуда она приехала?

— Не знаю, тётушка, не говорили. Или я не помню. А к чему расспросы эти?

— Ты сейчас на кладбище собиралась, поиски продолжать?

— Ну да. И поиски, и пару плит ещё расчистить, пока под снег всё не ушло. Знаешь, такое медитативное оказалось занятие…

— Вот и хорошо. А я к матушке Евпраксии схожу, дело у меня к ней есть.

И взор моей тётушки, голубицы кроткой, грозно сверкнул.

* * *

План на сегодня был простой: два захоронения в пятом ряду за апсидой храма. Гранитная плита, заросшая наслоениями пыли, грязи и чего-то вроде извёстки, и странной формы металлический памятник, изрядно поеденный ржавчиной. А дальше – как пойдёт, к трём мне в школу, значит, не позднее двух надо отсюда уйти.

Я натянула тонкие хлопковые перчатки, следом резиновые на подкладке, и принялась за дело.

К часу дня на граните можно было прочитать выбитую надпись: «В лето от сотворения мира 7374 мца июля в день 5 на память….. преставися раб Божий Феодор, сын Поликарпа, семьи Коняевых. Пребудь в мире …». Несколько слов было не разобрать, углубления стёрлись, но всё равно я была довольна.