Онлайн книга «Искатель, 2008 № 02»
|
Матвей потрогал языком больной зуб и, прикрыв веки, стал перебирать имевшиеся у него факты. Тренированная память услужливо переворачивала страницы досье. «Просмотрев» таким образом все шестьдесят семь страниц, Быстров вздохнул: прав отец, не прост этот Сидоров и тем опасен. А уж обезопасил себя Иван Петрович так, что и не подступишься. Матвей встал и подошел к окну. У стекол был сероватый оттенок. После того как Чижик, правая рука Хромого Хомы, попытался достать спецагента из снайперской винтовки, в рамы вставили бронированные стекла. Случилось это где-то посередке «овражского дела», когда Быстров уже разобрался, что к чему, организовал травлю Хомы, однако за дополнительной информацией периодически возвращался из Москву. Надо отдать должное, Хома быстро оценил степень нависшей над ним угрозы и захотел сыграть на опережение, устранив ее источник привычным для себя способом. Или, возможно, это был жест отчаяния: понимая, что обречен, Хома тем не менее без боя сдаваться не собирался. Как бы то ни было, Чижик промахнулся, угодив в лампу под потолком. А вот Матвей его потом достал и о разбитой лампе напомнил — зуботычиной. Другим подручным Хомы досталось поболе. За окном кипела жизнь. Торопились пешеходы, сновали по эстакаде машины, подмигивали светофоры. «Не тому доверился, — подумал Быстров. — Надо было левой руке, она к сердцу ближе. Снегирь бы не промазал». Он вспомнил предсмертный взгляд Хромого Хомы. Даже покидая сей бренный мир, тот не желал мириться с поражением, все норовил дотянуться до валявшегося в углу «Ругера» сорок пятого калибра. Матвей не испытывал сострадания к умирающему, слишком много трупов оставил Хома позади себя. И не было в нем ничего человеческого. Впрочем, нет, одна человеческая страсть ему не была чужда. Такое случается и с самыми отпетыми негодяями. Тот же Гитлер, например, очень любил собак и живопись. А Хромой был страстным орнитологом. Он даже подельникам давал «пернатые» клички: Чижик, Снегирь, Зяблик... Хотя это у блатных не принято — «погоняло» менять, но Хромой, как под свою руку кого принимал, тут же новичка в какое-нибудь пернатое перекраивал. И соглашались бойцы, потому что выгодно было под Хромым ходить, сытно. А что опасно — это потом выяснилось, когда в Овражек спецагент из Москвы приехал. Вот каким человеком был Хромой Хома, сильным и неуступчивым даже на краю могилы. Когда Матвей узнал его ближе, у него сложилось впечатление, что, супротив законов Природы, «трубопрокатный кандидат» собирается жить вечно. Не вышло. Потому что в данном конкретном месте и в данном конкретном случае роль Природы исполнял Быстров. Он наложил свои ограничения, указал предел. И вот Хома умирал, шевелил пальцами в сантиметре от рубчатой рукоятки «Ругера», а Снегирь и Зяблик лежали, разбросанные выстрелами, в углах комнаты. Дз-з-зынь! В стекле перед глазами Быстрова возникла дырка. Обожгло щеку. За спиной зазвенело, но Матвей не оглянулся — он распахивал створки. Справившись, перевесился через подоконник, не думая, что являет собой отличную, уже ничем не защищенную мишень. Он сразу определил, что стреляли из белого «Мерседеса», остановившегося на эстакаде якобы из-за поломки, а теперь рванувшего с места. Там же стояла и машина Чижика... |