Онлайн книга «Искатель, 2008 № 06»
|
— Ладно, не кипятись по пустякам, как сказал Иван Грозный дьяку Висковатому, помешивая ложкой смолу в котле, — постарался успокоить его Алексей. — Я лишь утверждаю, что для беллетристики мораль вторична, а фантазия первична. Вымысел, по-моему, как раз и есть тот стержень, на котором держится любое повествование. И совершенно не важно при этом, к какому жанру относит сам пишущий продукт своего труда, — реализму, авангардизму, мистицизму или пофигизму. Один черт, — продолжал он, незаметно для себя увлекаясь разговором, — ежели в голове у него только всякие догмы, правила, нормы морали и поведения, которые он из самых лучших побуждений жаждет вдолбить в голову читателя, и нет места фантазии, то ничего путного из-под его пера не выйдет. А искать идею и нравственный подтекст — это дело критиков. И, вообще, росту нравственности способствует не литература, а дряхление плоти. О писателях же еще Дидро говорил, что они вовсе не должны быть правдивыми и нравоучительными, но занимательными быть обязаны! — Это ты загнул! По-твоему, что же получается — чем в романе меньше правды и нравственности, тем он лучше, что ли? — Ну, как тебе еще объяснить? — Резанин чувствовал, что под влиянием исходящих от его визави винных паров его самого тоже неудержимо потянуло «философствовать». — Видишь ли... на мой взгляд, вымысел — это мышцы беллетристики, так же как сюжет — ее скелет. Когда атрофируются мышцы, умирает и все тело, как только умирает фантазия, гибнет и литература... — Ты мне прописные истины-то не долдонь, — прервал его Димка, — ликбезом не занимайся, по существу говори. А то, послушать тебя, так я — дурак! — Напротив, это потому, что ты меня не слушаешь. Я лишь хочу сказать, что роман без вымысла — не более чем техническая инструкция, а чтобы сочинять инструкции, писателем быть не обязательно. Можно найти и привести примеры художественных произведений не только сомнительных, но даже вредных с точки зрения нравственности, однако от этого они не перестают быть художественными и произведениями. Между тем, ты не сможешь привести мне ни одного примера хорошей прозы, в которой не было бы места фантазии и вымыслу. — Вот-вот. Фантазия, вымысел! — неожиданно еще больше разгорячился Скорняков, ожесточенно тыкая вилкой в банку с маринованными огурцами. — Все бы в эмпиреях витать. А надо просто быть ближе к реальности, к правде. На земле нужно стоять обеими ногами. Ничего другого, я думаю, для успеха и в литературе, и, главное, в жизни не требуется. Вот ты, к примеру, многого ли достиг? Какие такие покорил высоты? Что за пользу принес обществу?.. Да что там, обществу! Себе-то ты какую пользу принес? Никакой, кроме вреда. Я же твою бывшую хорошо знал, классная баба, красивая... Чего тебе еще надо было? Обеспечь только ее достойно, как мужику полагается. А ты... работу бросил, сочинительством своим занялся. А много ли проку от твоего сочинительства? Денег-то платят с гулькин хрен. Мужик, он вкалывать должен, чтобы семья... и женщина его не нуждались ни в чем. А как еще? А фантазии всякие — это как раз по ихней, по женской части. Поскольку Резанин ничего ему не отвечал, Димка опрокинул себе в пасть еще четверть стакана настойки, потом, вкусно хрустя огурчиком, уже более доброжелательно посмотрел на собеседника и, подняв перст, сообщил: |