Книга Патруль 7, страница 43 – Макс Гудвин

Пришедший не двигался. И непонятно было, чем стучали, потому что до машины он бы не дотянулся. Он просто стоял и смотрел сквозь стекло прямо на меня, и в его глазах не было ни злобы, ни азарта охотника. Только какая-то странная, тоскливая усталость.

— Ты кто? — спросил я, и голос мой прозвучал хрипло, будто я не спал, а несколько часов кричал в беззвучную пустоту.

Он не ответил. Только улыбнулся краешком окровавленных губ — кривой и болезненной улыбкой.

Перебарывая животный, первобытный страх, я нажал кнопку блокировки дверей, и, сжав рукоять пистолета, толкнул дверь наружу. Воздух ударил в лицо холодом, хотя даже ночью тут должно быть тепло. Я вышел, придерживая ствол у бедра, и тут же почувствовал: мы с ним находимся по разные стороны. Там, где стоял я, машина ещё хранила тепло, фары тускло освещали кусок гравийной дороги и чахлые кусты. Странно, я ведь глушил двигатель перед сном. А там, где стоял он, царила тьма. Почти осязаемая дымка, из которой он словно был едва вышел, словно хотел, чтобы я его видел.

— Привет, — произнёс он по-английски. Голос тихий и какой-то безжизненный.

— Привет, — я не убирал пистолет. — Ты кто?

Он посмотрел на мою руку с оружием, потом снова на лицо, и в его глазах мелькнуло что-то вроде понимания.

— Ещё никто, — сказал он.

— А чего в окно стучал? — спросил я, понимая, что диалог какой-то детский у нас с ним выходит.

— Да так… — Он повёл плечом, словно хотел поправить несуществующий ремень с оружием. — Вижу, ты домой возвращаешься?

Я промолчал. Внутри всё сжалось. Как он мог знать, куда я еду? Я глянул на дорогу, но она уходила в туман, и ни огней, ни очертаний машин — ничего. Только эта серая, всепоглощающая пустота тумана.

— Как ты узнал? — спросил я, чтобы сказать хоть что-то.

— Говорю же — вижу, — он кивнул на мою машину, на рюкзак в салоне, на моё лицо со шрамами. — А дома тебя ждут?

— Ждут, — ответил я, чувствуя, как вопрос задел что-то глубоко внутри.

— А меня уже нет, — он усмехнулся той же кривой улыбкой. — Но я всё равно приду.

— А где все твои? — спросил я, оглядывая пустынную дорогу. — Ты один тут ночью по туману ходишь?

— Мои меня предали, — сказал он, и голос его стал твёрже. — Как, кстати, и тебя.

— Что ты имеешь в виду? — уточнил я.

Он сделал шаг вперёд, и свет от моей машины упал на него под другим углом, высветив то, чего я не заметил сразу: его камуфляж был изорван, левый рукав висел пустой, пристёгнутый к пояснице, а на месте глаза была запёкшаяся тёмная корка.

— Медведь больше не главный зверь в лесу, — заговорил он, и голос его прозвучал с эхом, словно доносился из колодца. — Олень загнал его в берлогу и не выпускает. Загнал в берлогу вместе с соколом, что дальше всех видит. А медоеда ещё до пролива схватят и отдадут чучельникам.

— Зачем? — слова застревали в горле. Медведи, олени, какой нахрен медоед? Но картинка, которую он рисовал, с пугающей ясностью накладывалась на то, что говорил Ракитин. Дядя Миша, которого зажимают. И Совет ОЗЛ, который пытается меня утилизировать.

— А зачем он возвращается? — парень снова усмехнулся. — Вернувшиеся не должны возвращаться. Вернувшиеся не должны… я возвращаюсь, пускай меня там и не ждут.

— Бля, что ты несёшь?.. — выдохнул я, пятясь к машине, но ноги вдруг стали ватными, будто я увяз в той самой сырой земле, запах которой витал вокруг. — У вас в армии США наркотики разрешили, или что?