Книга Патруль 7, страница 36 – Макс Гудвин

Где я свернул не туда? Съезди обменяй с опытом — говорили они, будет весело — говорили они…

Вуаля, и я эвакуируюсь своим ходом через чужую страну, с кучей головорезов, у которых в кошельках вместо фото мамы есть моя фотография. Это и понятно, во-первых, я красивый, а во-вторых, за меня можно выручить полтора миллиона долларов. Много ли это? Я постарался представить.

Полтора миллиона долларов. Звучит как огромная сумма. Но если перевести это в наличные, которые так любят картели и все эти «охотники за головами»? Стодолларовые купюры, пачками по сто банкнот, перетянутые банковскими резинками. Одна такая пачка — это десять тысяч. Весит примерно сто грамм, плюс-минус. Значит, на полтора миллиона нужно сто пятьдесят таких пачек. Пятнадцать килограммов чистого веса. Объём сравним с небольшой сумкой для ноутбука.

Полтора миллиона на наши деньги — это почти 150 миллионов рублей, сумма, которая мне в ОЗЛ в мои лучшие дни и не снилась. Как же я всех тут достал, что за эти пятнадцать килограммов прессованной зелёной бумаги заставляют умирать цвет американской нации, если такая есть.

«Много ли это?» — спросил я сам себя. Для среднего американца, который вкалывает на двух работах, чтобы платить ипотеку? Да, это пожизненная мечта, ради которой родную мать продадут, не то что какого-то беглого русского. Для картеля, который перегоняет тонны кокса через границу? Полтора ляма — это операционные расходы на неделю, мелочь, которую платят исполнителям, чтобы те не задавали лишних вопросов. Они даже могут не следить за мной, они просто выставили заказ и я исчез, вынужденный с этого момента постоянно прятаться.

— Знаешь, Тиммейт, — обратился я к голосу в наушнике, продолжая шагать по обочине. — Я тут прикинул. Полтора миллиона стодолларовыми купюрами — это пятнадцать кило. Примерно как небольшой арбуз или гиря на 16 кг в тренажёрном зале. Но почему-то, когда говоришь «полтора миллиона», кажется, что это должна быть неподъёмная тяжесть, от которой прогибается пол. А на деле — просто сумка. И за эту сумку меня сейчас пытаются убить полстраны.

— Я бы порекомендовал сосредоточиться на маршруте, а не на философских размышлениях о природе и тяжести денег, — отозвался Тиммейт, и в его голосе прорезалась лёгкая озабоченность. — Твой пульс участился, а темп шага снизился на семь процентов.

— Просто размышляю, где свернул не туда, — буркнул я, перешагивая через дорожный знак, сбитый кем-то и валяющийся в кювете.

— Согласно анализу твоих предыдущих высказываний, точка бифуркации находилась в момент согласия на обмен опытом.

И я прошёл ещё с полкилометра, прислушиваясь к ночным звукам. Цикады стрекотали так, будто им платили за количество децибел. Где-то вдалеке ухнул филин, и сразу стало как-то спокойнее — если птицы кричат, значит, поблизости нет никого чужого. Дикая природа всегда предупредит раньше любого датчика движения.

— Тиммейт, — снова позвал я, когда дорога пошла на подъём и впереди замаячили первые огни Мерфрисборо.

— Слушаю.

— Ты говорил, заказ разослан по всем наёмникам штата. Это значит, что на автомойке и стоянке может быть засада?

В наушнике раздался звук, похожий на шорох страниц или шелест электронных логов.

— Вероятность засады составляет двенадцать процентов, — наконец ответил Тиммейт. — Я отслеживаю активность в местных группах обмена информацией. Никто из известных мне контракторов не проявлял интереса к району Мерфрисборо в последние шесть часов. Однако есть нюанс.