Книга Патруль 7, страница 26 – Макс Гудвин

И она поцеловала меня в губы.

Постоянный стресс. Постоянная боль. Недосып. Всё это сказывается на любом бойце, но на этой кухне, на краю мира, встретились два человека, которые хлебнули горя большой ложкой — до судорог лицевых нервов. И я принял этот поцелуй.

Вся одежда, что была на нас, разлетелась словно осколки РГД-5, оставив нас обнажёнными на этой кухне, на этом столе. Оставив нас одних, забирать у жизни то, чего нам обоим так не хватало.

Я смотрел на неё, и в приглушённом свете, идущем с улицы сквозь кухонное окно, её тело казалось вырезанным из слоновой кости. Эмили была хрупкой моделью, что показывают в глянце журналов, — её красота была более чем настоящей, выкованной работой и ветром, что гуляет над полями Джорджии. Я сжимал её бёдра, когда входил в неё, те сильные бёдра, что держали эту ферму, когда муж уехал на войну и не вернулся. Я целовал её ключицы, выступающие вперёд резкими линиями, — следы недоедания и долгих месяцев, когда она кормила скотину в первую очередь, забывая про себя. Я прижимался грудью к её груди — округлой словно два грейпфрута, подтянутой и тяжёлой, с крупными тёмными сосками в цвет её губ, и ощущал, как они набухали, может быть, от того, что Эмили давно забыла, когда к ним прикасался мужчина. Я целовал их тоже, чувствуя, как она выгибается, отзываясь на мои поступательные движения. А потом я перенёс её в спальню, не выходя из неё. Положив на кровать, продолжал брать, видя, как она откинулась, закрыв глаза. И в какой-то момент сквозь закрытые веки проступили слёзы. Она вспоминала Тома, и я не мешал ей, не утешал и не говорил с ней, а я просто давал ей то, чего она так давно не видела. Сегодня я буду твоим Томом, потому что Славу Кузнецова очень ждут дома.

Я видел её настоящую и наслаждался ей. Видя её плоский живот с выделяющимися кубами пресса, с едва заметной полоской светлых волос, спускающейся от пупка вниз. Ощущал плотную, словно резиновую, кожу с мелкими морщинками там, где она худела и снова набирала вес, когда жизнь менялась, как погода в этих краях. Сжимал крепкие бёдра, сбитые годами ходьбы по полям, по этому дурацкому лесу, по этой бесконечной ферме, которую она пыталась удержать. Чувствовал, как она обхватывает меня своими длинными ногами, с выступающими мышцами, с мозолями на коленях, натруженными работай на земле. Я ждал этого, я пульсировал в ней, не меняя темпа, позволяя ей настроиться, и вот она, откинув голову, выдохнула так, будто выпустила из лёгких всю боль, что копилась годами. И только после оргазма открыла глаза.

Она пахла сеном, потом, едва уловимым запахом молока от коз, которых доила утром, и всем тем, что бывает только у женщин, которые живут вдали от городов, от духов, от всей этой искусственной красоты. Её запах был настоящим. Как земля после дождя. Как лес, в котором я плутал прошлой ночью.

Я целовал её шею, чувствуя, как бьётся под губами пульс. А она прижималась ко мне, больше не жмурясь, словно желая запомнить меня, а её руки, натруженные, и по-девчачьи сильные, обхватывали мою спину, впивались в лопатки, будто боялись, что я исчезну. И я сменил темп, теперь беря её медленно, ощущая, что пришло время мечтать мне, и она выгнулась на глади постельного белья, прикусила губу, боясь закричать, но крик всё равно вырвался — сквозь скрипучий стон, сдавленный, как у человека, который слишком долго молчал.