Книга Патруль 7, страница 21 – Макс Гудвин

— Муж снится, — сказала она. — Каждую ночь. Стоит и смотрит. Не говорит ничего, просто смотрит. И я просыпаюсь, и всё. А потом до утра не заснуть. Вот и хожу. Думаю о том, что я могла бы сделать по-другому. Могла бы его остановить. Могла бы сказать: «Не едь туда, останься». Но я не сказала. Думала, что он сильный, что справится. — Она усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что мне захотелось отвернуться. — Не справился. И теперь сильной надо быть мне.

— Где он погиб?

— В Сомали. — Она снова пошла, и я едва поспевал за ней. — Сказали это был подрыв на мине. А тело привезли в таком виде, что я его даже не узнала. Получив лишь: «Соболезнуем, мэм. Ваш муж погиб героем». — Она помолчала. — А потом банк сказал: «Ваш муж брал кредит на ферму. Вы должны платить дальше». И всё. И никто не пришёл и не сказал: «Мы поможем. Мы с тобой».

Мы шли молча. Я смотрел на её спину, на светлые волосы, выбившиеся из хвоста, и думал о том, что война не заканчивается, когда умирают солдаты. Она продолжается в их жёнах, в их детях, в их долгах.

Вскоре показалась ферма — это был ухоженный одноэтажный дом с белыми ставнями, с покосившимся сараем, с загонами, где на дощатом полу смутно белели козы, — Эмили вдруг спросила:

— А ты русский? У тебя просто характерный акцент? — В её голосе не было напряжения, только любопытство. Как у человека, который давно ни с кем не разговаривал и теперь рад любой возможности поговорить.

— Да, — сказал я. — Русский.

— Так, не расскажешь, куда идёшь?

— Как я и сказал, на север, — усмехнулся я.

— Ладно, не хочешь — не говори. Я и так понимаю, что ты не просто так здесь. У тебя глаза такие… — она запнулась, подбирая слово, — тяжёлые, что ли. У моего мужа такие же были после Афганистана, когда он вернулся из первой командировки.

Ферма была огорожена забором невысоким и символическим, по пояс, и Эмили открыла калитку, пропустила меня во двор. Блю тут же побежал к крыльцу, улёгся на ступеньках, наблюдая за нами.

— Иди в дом, — сказала Эмили. — Душ в конце коридора, вода греется от солнца, так что будет ещё тёплая. Еда в холодильнике, бери что хочешь. Полотенца и халат Тома тоже бери.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что. — Она уже шла к сараю. — Слушай… Если ты захочешь поговорить — я умею слушать. Меня за этот год никто, кроме тебя, не слушал, а я — умею.

Она улыбнулась и ушла к сараю, возможно что-то там прибирать. А я поднялся на крыльцо. Блю проводил меня взглядом, вильнул хвостом и снова улёгся.

В доме пахло сушёными травами и старым деревом. Всё вокруг было скромно и аккуратно. На подоконниках стояли цветы в глиняных горшках, на стенах висели фотографии. Я мельком глянул на одну из них на ней был парень и девушка, смеющиеся, обнимающиеся на фоне этого же дома. Том и Эмили.

Том был старше, ему было лет тридцать пять. Как раз тот возраст, когда уже лет 10 как естественно снижается уровень гормонов и на мужчину набредает так называемый кризис среднего возраста. И каждый его проходит по-разному, Том вон поехал на войну и не приехал обратно, хотя цель изначально была заработать денег. И я где-то его понимал, в пресной жизни гражданского мало радости, а если ты не дай бог подсел на адреналин войны и на ежедневные дозы дофамина, выделяемые организмом от того, что ты снова выжил, то есть шанс оттуда не вернуться — в первую очередь душой, потом головой, а потом уже и телом… Я это видел в 1989-том, в людях после Афгана, возможно в прошлой жизни и я был одним из таких.