Книга Папа для озорных апельсинок, страница 41 – Кэти Свит

Мои девочки не виноваты ни в чем!

Только вот они все равно отвечают… Моих девочек обижают, к ним относятся предвзято. Навешали ярлыки и все тут.

Смотрю на Вову, кусаю губы и никак не могу собраться с духом и рассказать ему все так, как есть. Вот как объяснить влиятельному, состоявшемуся мужчине и успешному бизнесмену, что к матерям-одиночкам весьма своеобразное отношение. Их недолюбливают, на них сваливают все беды, на них срываются и выплескивают свой гнев. Да их порой за людей не считают!

Причем, женщины. Не мужики.

Практически каждая надевает на себя белое пальто и считает, что она вправе судить. Смотрит на меня свысока…

Я уже привыкла к высокомерию людей и презрению во взглядах. Привыкла настолько, что обросла броней.

Меня подобные вещи больше не задевают и не цепляют. Единственное, что меня трогает, так это когда, не сумев излить на меня все нечистоты, они трогают моих дочерей.

Всячески показывают свое недовольство, ведь, по их мнению, дочерей я нагуляла.

Собственно, кому какая разница, откуда именно у меня дети взялись? Нагуляла, усыновила, забеременела “из пробирки”…

Есть факт! Дети. Все! Остальное никого из них не должно волновать никоим образом.

Но отчего-то волнует… До жути.

— Вова, люди крайне предвзято относятся к матерям-одиночкам и их детям, – говорю, не скрывая своей неприязни. Эта тема слишком для меня больная и я ничего не могу с этим поделать, увы.

— Подробностей не будет? – уточняет.

— Прости, но нет, – принимаю решение не бередить старые раны. Они вроде зажили, не кровоточат, так пусть теперь просто затягиваются. Заживут.

— Понял тебя, – произносит спокойно, а у самого на лбу между бровей засела глубокая складка.

Куравлев не из тех людей, кто бросает дело незаконченным. Судя по его настрою, мы обязательно вернемся к этому разговору, но уже позже. Когда я буду в состоянии обсуждать.

— Ты только близко к сердцу не принимай ее слова, хорошо? – просит с нежностью.

— Я, честно, стараюсь, – говорю чистую правду.

— И как? Получается? – Вова внимательно следит за моей мимикой и эмоциями.

— Не особо, – пожимаю плечами.

Куравлев садится чуть ближе, поворачивается ко мне всем корпусом, берет за руки, смотрит в глаза. Ах, как много там эмоций!

Его взгляд говорит лучше любых слов, и мне приходится прикладывать массу усилий, чтобы не поддаться на его очарование.

— Я теперь с вами, – произносит с ярким огнем в глазах. – Больше никто не посмеет вас обидеть, – говорит с надрывом. Каждое его слово пропитано силой. Там столько эмоций, что просто ух!

Куравлев кипит. Он взбешен и вместе с этим чувствует себя виноватым. Такой вихрь, такая буря…

Заворачивает.

— Надеюсь, – выдыхаю.

Мне хочется ему верить… Ах, как же хочется!

Но верить ему я не могу. Нельзя.

— Так, как тут у нас больная? – в палату заходит Ларин.

Мы с Вовой моментально отстраняемся друг от друга, но от цепкого взгляда Славки нам все равно не убежать. Он подмечает нашу близость, ухмыляется, но делает вид, будто ничего не увидел.

И за это я ему благодарна.

— Лежу, – отвечаю, пожимая плечами. – Что мне еще сказать? В обморок падать больше не тянет.

— Ань, ну ты как ляпнешь, – смеется. Ободряюще похлопывает Куравлева по плечу. – Выдыхай. С ней все будет в порядке.

Мужчины смотрят друг другу в глаза, молчат. А у меня складывается ощущение, что они оба прекрасно друг друга понимают.