Книга Папа для озорных апельсинок, страница 22 – Кэти Свит

Моментально вспыхиваю. Я полна возмущения, и мне кажется, что на этот раз я точно взорвусь.

Разворачиваюсь на сто восемьдесят. Вова видит мой взгляд и, предусмотрительно отодвигая меня от сковороды, забирает лопатку.

— Давай я все-таки сам, – произносит, принимаясь помешивать пельмени, второй рукой он крепко удерживает меня, чтобы я не ушла.

— Отпусти! – требовательно цежу сквозь сжатые зубы.

— Сейчас отпущу, – обещает, не поворачивая головы в мою сторону. Он увлечен приготовлением ужина и сейчас его от этого не оторвать.

Вова дожидается нужной стадии готовности пельменей, доливает воды, закрывает крышку и оставляет их томиться. Одним сильным и резким движением притягивает меня к себе.

— Куравлев! – шиплю. – Ты что себе позволяешь? Гад! Сволочь! – пылаю.

Хочу выкрутиться из стального кольца крепких накачанных рук, но у меня ничего не выходит. От бессилия сгибаю ногу в колене и собираюсь применить запрещенный прием.

Вова искусно срисовывает мои эмоции и намерения, страхует свои “драгоценности” и мое колено со всей дури врезается в его бедро.

— Я ж говорил, что они очень ценные и я не готов с тобой ими делиться, – произносит сурово.

А я вся пылаю. Злости так много, что контролировать ее не могу.

— Куравлев! Ненавижу тебя, – выдаю, гордо вздернув подбородок. – Ты – сволочь! Гад! И убийца! Больше никогда не смей трогать меня!

— Ань, еще одно слово и я тебя в бане запру, – рычит мне на ухо.

Открываю рот, чтобы сказать все, что думаю на этот счет, но натыкаюсь на суровый взгляд мужчины.

— Ласточкина, я тебя предупредил. С огнем не играй.

Такое ощущение, будто Анька решила вывести меня из себя, ведь не даром только и делает, как подначивает. Я же вижу, с каким усердием она ищет повод для ссоры и из кожи вон лезет, лишь бы меня как можно сильнее задеть.

Вот неймется ей.

То пельмени не захотела давать детям, то решила зарядить по моим “Фаберже”. Последнее, к слову, уже перебор. Они, между прочим, мне крайне дороги.

— А кто сказал, что я играю? – смотрит на меня с вызовом.

Еще одно слово и я в бане ее запру. Вот честно.

— Я сказал, угомонись, – предупредительно рычу.

— Ты много чего говорил, – заявляет, сверкая неприкрытой ненавистью в глазах. – И много чего обещал, – пауза. – Не припоминаешь? – цедит сквозь стиснутые зубы.

— Проблемами с памятью не страдаю, – таким же тоном отвечаю.

— Ну-ну, – произносит с нервным смешком. – Оно и видно.

— Ань, – рычу на нее. – Я предупредил.

Она, как никто другой, умеет меня вывести из себя и старательно это делает. Дождется ведь. Запру ее в бане.

Пусть орет и визжит сколько захочет, мне будет плевать. Сама вынудила.

Но пока я еще сдерживаюсь и поэтому начинаю раскладывать по тарелкам поздний ужин. Девочки проголодались, и я совершенно не понимаю, почему их мать хочет положить спать детей голодными.

Даже мне, заядлому холостяку, понятно. Спать на пустой желудок плохо, нужно поесть.

Накладываю в тарелки пельмени, добавляю сметаны. Аня сметану не любит и поэтому ее порцию оставляю пустой.

Садимся. Едим молча.

Кидаю на Ласточкину беглый взгляд и, не спрашивая, будет или нет, достаю и ставлю на стол две стопки, наливаю коньяк. Пусть только попробует отказаться! Рот открою и залью.

— Пей, – киваю, показывая Ласточкиной на стопку.