Книга Бывшие. Кредит на любовь, страница 35 – Саша Девятова

Подхожу к окну, раздвигаю тёмные шторы. За стеклом серый, унылый двор-колодец. Пасмурно. Весь мир за окном будто выцвел, лишился красок, кто-то выкрутил насыщенность до нуля. Так же, как и мой внутренний мир. Всё внутри выжжено дотла. Сначала яростью, отчаянием, борьбой за маму. А потом тем уколом и той пустотой, в которую меня погрузили, сообщив новость, перечёркивающую всё.

Мамы нет.

Поворачиваюсь, чтобы взять чашку с открытой полки, и мой взгляд цепляется за маленькую фотографию, прилепленную старым магнитом к холодильнику. Мы с мамой, всего два года назад, в парке. Я пытаюсь вспомнить, что это был за праздник, но не могу. Просто солнечный день. Мама смеётся, зажмурившись от солнца, одна рука обнимает меня за плечи, а другой придерживает развевающиеся волосы. У неё были самые добрые, самые лучистые глаза на свете. Глаза, в которых всегда можно было утонуть и найти утешение.

И вот сейчас, глядя на эти беззаботные, счастливые глаза, тишина внутри трескается. Сначала это просто сдавленный звук, похожий на стон раненого зверя, вырывающийся из самой глубины души. Потом всё моё тело содрогается в одном, непрерывном судорожном вздохе. Чайник на плите с резким щелчком выключается, закипев, но я уже не слышу ничего, кроме нарастающего гула в собственной голове.

Я цепляюсь за край стола, пальцы белеют от напряжения, и тогда из меня вырывается горловой, животный вопль. Тот самый, что копился все эти дни плена, беспомощности, страха и неведения. Он рвётся наружу, неудержимый и разрушительный. Я не плачу. Я рыдаю, задыхаюсь, бьюсь в истерике, выворачивая наизнанку всю свою боль, всё отчаяние, всю чёрную, ледяную пустоту, что заполнила меня до самых краёв.

Стукаюсь головой о холодную металлическую дверцу холодильника. Больно. Острая, физическая боль. И это хорошо. Это хоть какая-то, самая жалкая замена той, главной, душевной боли, которую не унять и не заткнуть никакими страданиями плоти.

«Мама... Мамочка, прости... Прости меня, я не пришла... Я не была рядом... Я не держала тебя за руку...» — я хриплю, захлёбываясь слезами и собственной виной.

Спускаюсь на колени, потом на четвереньки. Ползу по холодному линолеуму, оставляя на полу мокрые следы от слёз. Рыдаю в пол, пока не выбиваюсь из сил окончательно. Истерика постепенно иссякает, сменяясь тошнотворной слабостью и чувством полного, абсолютного опустошения. Я лежу на полу, уткнувшись лицом в холодный линолеум, и не могу пошевелиться. Не могу даже пальцем шевельнуть. Просто лежу и смотрю в одну точку перед собой.

Мысли возвращаются медленно, обрывками, как щепки после кораблекрушения. И ярче всего, чётче всего — его лицо. Алексей. Вольский. Мухин. Лютый. Калейдоскоп имён, масок, сущностей. Весь этот клубок, который привёл меня сюда, на этот грязный пол, к этой невыносимой пустоте.

И тогда ярость вспыхивает вновь. Не ослепляющая, как раньше, а холодная, концентрированная, как кислота. Она разливается по венам, согревая изнутри ледяную пустоту. Он. Во всём виноват только он. Его грязные деньги, его маниакальная, эгоистичная игра, его уверенность, что всё можно купить и всем можно управлять. Это он отнял у меня последнее, что имело значение: возможность быть с матерью в её последние часы. Украл моё горе, моё право держать её за руку, сказать последнее «прости», услышать её последний вздох. Он украл у меня даже это.