Книга Развод под 50. Дорогая, тебе пора в утиль!, страница 27 – Оксана Барских

Вот только отвечает мне вскоре не он.

— Ромаш в душе, Полина, что-то ему передать?

Голос Малявиной звучит слишком томно и хрипло. Она часто дышит, будто только вернулась с пробежки, но никаким спортом там и не пахнет.

— Передай ему телефон, — холодно требую я, а сама внутри дрожу от обиды.

Как ни крути, а нельзя по щелчку пальцев вытравить из себя образ любящего мужа, которым он был все тридцать лет брака. И когда всё меняется на сто восемьдесят градусов, каждая женщина надеется, что муж после череды измен хотя бы извинится, скажет, что сожалеет, пообещает, что этого больше не повторится…

Простила бы я тогда Рому?

Нет.

Не смогла бы.

Но мне стало бы хоть чуточку легче, не тыкай он меня, как бездомного котенка, мордой в грязную лужу. Не демонстрируй так открыто, что теперь он спит с Ириной в любой день недели и даже не собирается больше скрываться.

Неужели сложно хотя бы сделать вид, что ты порядочный семьянин?

— Мам, ты что, папин телефон взяла? — вдруг слышу я ломающийся мальчишеский голос, и моментально прихожу в себя.

Замираю, глотая ртом воздух. Кружится голова, и я стекаю спиной по стене, пытаясь уловить сходство голоса этого мальчика с моими сыновьями. А ведь до этого момента этот ребенок, зачатый мужем на стороне, казался мне миражом. Не реальностью, а иллюзией.

— Он же снова психанет и уедет к своей семье.

Голос ребенка пропитан горечью, и Малявина будто забывает, что я до сих пор на линии.

— Мы тоже его семья, сынок! Ты имеешь такое же право видеть отца, как и другие его дети! Он любит тебя не меньше!

Даже мне слышится в ее тоне отчаяние, но когда ее сын отвечает ей, что-то во мне ломается с хрустом.

— Неправда, мам, хватит уже мне врать. Пусть он больше не приходит, я не хочу его видеть!

С трудом дышу, чувствуя, как горят от нехватки воздуха легкие. Мысль о том, что Рома регулярно навещает мальчика, не приходила мне в голову. И эта новость бьет по мне сильнее, чем мысль о том, что он снова спит с Ириной.

Слышу в трубке возню, крик ребенка, женский плач, а затем хлопок двери. Малявина ревет, а затем, видимо, вспоминает обо мне.

— Ты ответишь за боль моего ребенка, ты слышишь меня?! Я не дам больше вашей семейке над ним издеваться!

Я уже было хочу завершить звонок, но она вдруг говорит то, что заставляет меня напрячься.

— Вы не заставите меня больше молчать, я поеду и всё расскажу Вере. Пусть знает, что вы испортили жизнь не только мне и моему сыну, но и ей.

Голос ее на этот раз звучит холодно и решительно.

Она первой отключается, и сколько бы раз я в панике не набирала номер мужа, абонент всё время теперь отключен.

Вера тоже не отвечает, сбрасывает мои звонки и пишет, что на паре, так что я судорожно подхватываю сумку с ключами от машины и выбегаю из галереи, оставив проблемы на потом. Сейчас куда важнее добраться до дочери первой.

Но когда я спустя полчаса подъезжаю к универу, сразу вижу у входа в здание хмурую дочь, напротив которой стоит Ирина Малявина и, активно жестикулируя, что-то ей втолковывает.

Меня бросает то в жар, то в холод, и я на деревянных ногах выхожу из салона и иду в их сторону. Меня буквально корежит и ломает, лицо горит, а ладони потеют, и больше всего в этот момент я боюсь поймать взгляд дочери. Ненавидящий. Болезненный. Потерянный.