Книга Душа, страница 88 – Алиса Селезнёва

Судя по всему, он ждал от меня новых посланий на зеркале. Но я молчала, хотя и пыталась писать, когда оно запотевало. Получались едва разборчивые каракули, которые папа не мог разобрать, хотя и старался.

А ещё я стала чаще думать об Альбине. Сначала я очень сильно злилась на неё, тогда в конце января, когда она вдруг вздумала учить меня жизни и отказалась говорить с Саввой. Но потом, после надписи в ванной, во мне что-то переменилось. Видимо, Альбина смогла уговорить сына. Она помогла мне. Нестеров не только оставил папе послание, но ещё и не ринулся за нами в Ч***. Во всяком случае, рядом с «Демидычем» я его не видела. А может, он заглядывал, но ушёл, придя к выводу, что теперь, когда рыжий бородач не видит призраков, «играть» с ним совсем неинтересно.

Я не знала ответа на этот вопрос и просто строила безумные теории. День переходил в ночь. Ночь сменяла день. Приёмыш спал у порога, папа постепенно уменьшал количество таблеток на тумбочке, а Ромка искал работу.

За три дня до моего юбилея он принёс домой аттестат и швырнул его в нижний ящик стола. На секунду мне показалось, что пол под ногами качается. Ромка бросил университет. Всё-таки бросил.

Мириться с этим я не собиралась. Последний шанс переубедить Ромку ещё оставался, и я не могла его не использовать. Мой муж слушался папу. Хоть немного да слушался. И я собиралась писать на запотевших окнах до посинения, лишь бы папа понял меня.

Когда я вошла в квартиру, он жарил котлеты. Приёмыш залаял. Папа поднял голову и поприветствовал меня. А следом сказал что-то ещё. Но что именно я не услышала, потому что в дверь позвонили.

За дверьми оказался «Демидыч». Папа не ожидал его увидеть. Я – тем более. На секунду мне даже захотелось прикрыть глаза и моргнуть пару раз, чтобы точно удостовериться, что там, на пороге, действительно стоит он, а не плод моего воображения. И я моргнула, но он не исчез. «Демидыч». действительно стоял на пороге. Живой. Настоящий. В той самой шапке-ушанке и синей телогрейке с надписью «Охрана», которые носил в Доме малютки. Только уже не робкий, не мямлящий, не заикающийся через каждое слово, а решительный и спокойный. Я и забыла, что он может быть таким. Забыла, потому что эту самую его твёрдость видела всего один раз, тогда, когда он открыл вентиль на своей кухне. В голове, как по команде зазвенел голос тёти Глаши: «Самоубийцы всё-таки люди сильные, сильные, но отчаявшиеся, которым вовремя не подали руку».

Папа отступил назад и пригласил его в кухню. Налил полную кружку чая, придвинул сахарницу и вазочку с позавчерашним печеньем. На стул «Демидыч» сел, но к еде не притронулся и долго-долго смотрел то на меня, то на собаку-приёмыша, который крутился у папиных ног и издавал звуки, напоминающие что-то среднее между рычанием и скулением.

— Живность, значит, завели? – начал «Демидыч» и, вытянув пальцы, погладил приёмыша по носу. – Хорошее дело. Живность вообще хорошее дело, а собака – особенно. На учебу возите?

Папа едва заметно покачал головой из стороны в сторону.

— Жаль, – «Демидыч» снова погладил пса по морде, – хорошая собака, умная. По глазам вижу, несмотря на то, что уличная.

Папа кивнул и, налив себе чая, опустился на соседний стул. Приёмыш лёг рядом и как будто специально несколько раз гавкнул на меня. «Демидыч» усмехнулся и бросил ему на пол одну из печенюшек.