Книга Бывшие. Возвращение в любовь, страница 8 – Анна Эдельвейс

А это тут причём.

От его слов мне хотелось вскочить и вцепиться ему в рожу, фантазии, значит!

Сглатывала слюну, пытаясь протолкнуть воздух внутрь себя. Всхлипнула, закашлялась, стараясь подавить рыдания.

— Не делай шоу из своего решения. — Роман сделал ударение на слове “ своего”, тыча меня как дуру в мою же боль, — Решила уходить — скатертью дорога. Буду ждать когда осознаешь свою глупость и приползёшь проситься назад.

— Не приползу, — еле выдавила из себя, а про себя твёрдо решила: никогда, ни за что не увижу его снова!

— Ну-ну. Счастливо оставаться в этой жизни одной.

По его вине я сейчас осталась в 30 лет одинокой разведёнкой и матерью одиночкой.

Наверное, судьба посчитала, что мне мало тумаков. Я снова во власти своего бывшего мужа. Получается, всё так, как он и обещал: приползла за помощью, поневоле вручив ему моего сына. Нашего сына.

И вот теперь я лежала в палате, оплаченной бывшим мужем, вдыхала аромат роз, которые он прислал со своим помощником и с ужасом смотрела на скрипнувшую дверь…

“Соберись, дура”, требовала сама от себя, а сердце тарахтело пишущей машинкой. В дверях стояло моё двухметровое вероломное прошлое. Роман!

Роман

Спускался с трапа своего джета, дочь плелась где-то сзади. Кивнул помощнику на салон самолёта:

— Видишь исчадие, что спускается из самолёта? Глаз с Эвелины не спускать. Хлопнешь глазами, Игнат, отвлечёшься на минуту, она успеет добежать до Канадской границы. Головой отвечаешь.

Краем глаза засёк, как Эвелина спускается с трапа. Злая, встормошенная. Плевать. Теперь эта мелкая дрянь под моей ответственностью, рад, что моё путешествие за ней в немецкий интернат закончилось.

Пошёл к своей машине, на лётном поле стояло их две. Одна моя и вторая для дочери, вон той красотки, что специально еле переставляла ноги, считала каждую ступеньку мне на зло, демонстрируя свою элитную значимость. Несносная, упрямая, вся в мать: конфликтная и злющая, как собачонка. Девочке 11 лет, а я охрану к ней приставил. Чтоб не сбежала, до компании своих ошалелых друзей-подружек не добралась.

— Пап, — Эвелина манерно протянула, — А я что, не с тобой поеду.

Отвернулся. Хватит того, что я съездил в Германию, договаривался во всех инстанциях, оплатил задолженности, позорился, выслушивая очень неприятные вещи. (Я ведь передавал деньги Марине, мамаше Эвелины в полном объёме для оплаты).

Оказалось, в интернате с Эвелиной не было никакого сладу, дралась она как обозлённая пантера, хамила и того крепче. Ещё и сбегала регулярно. Правда, к удивлению, училась замечательно. Но даже это не перевесило решение педагогов исключить её из заведения.

Всё, теперь всё.

Будет жить тут, у меня, под охраной, ровно до тех пор, пока не мутирует в человека. Вплоть до тех пор, пока замуж не выйдет. Никаких интернатов за рубежом, никаких встреч с мамашей здесь, в Мытищах. Учиться будет в обычной школе.

— Шеф!

По глазам Игната видел, что-то случилось. Мой верный помощник придерживал дверь машины, ветер на лётном поле бил в грудь, в нос, мешал говорить. Не лучшее место для переговоров:

— Слушаю, — сощурившись, вслушивался в долетающие до меня обрывки слов помощника:

— Ваша жен… женщина, Марина, мать Эвелины находится в зале ожидания аэропорта.

— Марина? — у меня раздражение сорвалось сжатой пружиной: — Что она там делает?