Книга Бывшие. Возвращение в любовь, страница 55 – Анна Эдельвейс

Наши взгляды сцепились, я в непримиримом оскале не собиралась уступать. Теперь мне не было страшно. Я воевала в открытую. Упрекал меня тем, что я скрыла Мишутку? Пусть докажет, что достоин того, чтоб я впустила его в нашу жизнь.

— Сдурела? Ты до сих пор, упрямая твоя голова, пытаешься рулить вселенной? Думаешь, я откажусь от сына, только потому, что ты тащишь мешок обид за спиной и гордишься, какая ты принципиальная?

— Да! Принципиальная! Ты знаешь чего мне стоило отвечать на вопросы малыша где его папа. Ты знаешь, как беспомощна я была, когда сын жаловался, что его кто то обидел в садике из сверстников, а у меня душа рвалась. Я то его как мама могла только пожалеть. А защищаться мальчишку должен папа учить.

— Ольга, я тебе именно об этом говорю— мальчику нужен отец.

— Отец, конечно, нужен. Кто бы спорил. Только с чего ты думаешь, что Мише нужен именно ты? Лгун, двоежёнец. Или я что то забыла?

Роман снова становился тем самым упрямым быком, с пожаром из ноздрей. Мужчины не меняются, характер, он как шило — в мешке не утаишь. Роман завёлся, от его нежности и раскаяния не осталось и следа:

— Ты моя единственная жена, я не был женат на той женщине, что подарила мне Эвелинку. Той женщине места не было в моей жизни, и ты уже знаешь об этом. Зачем ты снова валишь в кучу то, что уже обговорили?

— Потому что болит так, что не говорить не могу. Так понятно? Потому, что задолбал меня ты, Ольшанский, размахивая тем, что ты мужчина и на этом простом основании мой командир. Слова тебе не скажи. Короче, сделай милость, исчезни из моей жизни, а я из твоей. Кто знает, какие у тебя ещё секреты есть.

— Нет у меня никаких секретов! — градус нашего разговора лез вверх, недалеко уже было до взрыва, Роману изменила его хвалёная выдержка:

— Хватит того, что мальчик рос и я не видел его 4 года. Из за тебя мы с сыном пропустили так много!

— Ты решил ещё и обвинить меня?

Я, забыв, что у меня руки в муке, схватилась за голову: да что же это такое! Стоит тут этот верзила, как кнутом хлещет меня своими претензиями. А у меня другая, своя калёная правда тех самых четырёх лет беспомощного одиночества, я ещё и доказывать должна, что всё сделала правильно!? У меня как железная заслонка в горло свалилась, я автоматически сжала шею руками, поискала глазами где то тут был стакан воды.

Просипела:

— Не смей, слышишь, не смей меня ни в чём обвинять, отец года. И знаешь что я тебе скажу? — я нашла воду, залпом сделала несколько глотков, со стуком поставила стакан — У тебя две женщины, родившие от тебя детей и что то мне сдаётся, мы обе тебя одинаково ненавидим.

— И вы обе скрыли от меня моих детей! Однако, мои дети со мной оказались в тот момент, когда вас обеих прижало! Я должен благодарить судьбу за то, что вам стало настолько плохо, что угроза жизни — единственное, что заставило вас обратиться ко мне?

Я схватила скалку, затрясла головой, нацелившись в Ольшанского:

— Только попробуй меня сравнить с нею, с твоей первой, или какая она там по счёту. Я перед тобой в отличие от неё головой в твою ширинку не упиралась.

— Да ё моё, Ольга! Ты себя слышишь? Мы с тобой о Мише говорим.

— Тебе никто права о Мише говорить не давал. Мы с тобой о нас говорим.

— Чего о нас говорить. Я люблю тебя, поэтому мы сейчас рядом. Ольга, с ума сойти, ты мне сына подарила!