Книга Никак иначе, страница 166 – Аня Леонтьева

— Напомни мне, чтобы я провела анкетирование между нами, — усмехаюсь я.

Кирилл только хмыкает, прекрасно понимает, о чём я. Ставит перед нами с Ромкой, тарелку со стопкой блинов.

— Ромка, ты чего уселся, ты же рисунок рисовал, — обратился он к сыну, и тот резво соскочил с моих колен, помчался в гостиную.

— У меня, зеленоглазая, есть такая анкета, — говорит Кирилл, склоняясь ко мне, и втягивая мой запах, — с самого начала, Саня же безопасник.

Я изумлённо открываю рот. Меня немого коробит от этой информации.

— И насколько она подробная? — сверкаю глазами.

Кир видит мою реакцию, и выражение его лица меняется, с добродушного, на более хищное. Он тонко чувствует перемены в моём настроение, и даже небольшие колебания от покорности, его сразу же раздражают. Он как будто скидывает личину добродушного парня, мигом готовиться к прыжку, как хищник. Это всегда меня напрягает, и честно говоря, заводит.

— Э-э-э… Кирилл, блин горит, — вмешивается в наше противостояние взглядами Андрей.

Кир отворачивается, спешит к плите. В кухню возвращается Ромка, с красочным рисунком на котором нарисована я. Приходиться отвлечься от разбушевавшихся мыслей, и приструнить приступы гордости. Потом мы завтракаем, и неприятный момент почти сглаживается, забывается. Настолько тепло, и комфортно, нам сидеть на кухне.

Кирилл вдруг разоткровенничался, рассказал о своих родителях, о том, что его мама работала долгое время поваром, и поэтому с ранних лет учила его готовить. И что этот навык очень пригодился ему в армии, и потом когда он жил один.

Он говорил. А во мне опять нарастало неприятное чувство. Мы же по сути ничего не знаем… Хотя нет, как оказалось, я ничего не знаю о нём. Ничего. Он очень закрытый человек, и как бы это сказать конкретный, живущий здесь и сейчас. Это он сейчас с мальчишками разошелся, а мне вообще достаются крупицы от его прошлой жизни, от будущих планов. О чём он говорит охотно, так это о том, что происходит сейчас.

— Чего, загрустила, зеленоглазая? — спросил Кирилл, видя, что я снова немного скисла, когда мальчишки, наевшись, отпросились выйти из-за стола, и пошли в гостиную.

Я встала, чтобы прибрать со стола, но он мягко отстранил меня, снова подтолкнув к стулу, и сам стал собирать посуду в мойку.

— А мне можно такую же анкету на тебя, — не стала, ходит вокруг, да около.

— Нет, нельзя, — отозвался Кирилл, и развернулся ко мне.

Он был в простой домашней одежде. Хлопковый лонгслив, и тонкие спортивки. Но вот домашним он всё равно не выглядел. Взъерошенные темные вихры, щетина на щеках и подбородке. В треугольном вырезе лонгслива видны крылья татуировки, застывшие на ключицах. Тонкая ткань, вроде бы и свободна, но при движениях натягивается на широких плечах. Сейчас он вообще закатал рукав, собираясь мыть посуду, открывая жилистые кисти и запястья, разрисованные, как и пол его тела. Он большой и мощный, и совсем не домашний, особенно когда смотрит вот так сейчас, строго и хищно, снова видя моё неповиновение.

— Почему нельзя, — не сдаюсь я, уже научилась выдерживать эти тяжёлые гляделки, — я тоже хочу знать о тебе всё.

— Ты итак знаешь обо мне всё что надо, — отрезает он, и снова отворачивается, включает воду.

— Что всё? Мизер!

— Вполне достаточно.

— Мне недостаточно, — начинаю злиться, буравя его широкую спину взглядом.