Книга Птичка, страница 29 – Аня Леонтьева

У меня работы не початый край, вот ей и займусь, и головушку свою ей же займу, чтобы не думать. Потому что думать нет больше сил, и переживать странный и волнующий момент двух дневной давности, тоже нет никаких сил.

Работа делалась, а вот мысли некуда не девались. Вроде отвлекусь ненадолго, а потом снова стою, словно опять в этом ночном клубе оказываюсь, прижата к твёрдому телу сильными руками, и губы такие жесткие с виду, мягко касаются и властно подавляют любое сопротивление.

Да какое там сопротивление! Разве я противилась.

Испугалась. Не поняла.

А потом даже во вкус вошла. Разве можно так целовать, чтобы всё вокруг прекратило своё существование. Чтобы остался только он один. Чужой, но в тоже время такой желанный. Незнакомый, но совершенно гармоничный, и идеально подошедший. Одно противоречие в этом поцелуе, но в то же, время, он был настолько сладок, что утягивал за собой в это безумство. И я утянулась, унеслась, шагнула, и растворилась, в этом вкусе, смешанным с пороком и острым желанием подчинить.

Я, сначала, когда поняла, с кем столкнулась, от досады готова была провалиться сквозь землю.

Долохов!

Его расстрельный взгляд чёрных глаз.

Почему опять он?

Серьёзно, среди множества людей, столкнуться с этим циничным ворчуном.

Чего ему в Москве-то не сидится? Таскается к нам!

Но потом опомнилась и решила извиниться, и даже предприняла попытку спасти его рубашку, а то, ещё и счёт предъявит, а одевается он явно не в масс-маркете.

Что-то бормотала ему, тёрла пятно, от вишнёвого дайкири, и пропустила нападение. Только и выдохнуть успела, когда он сжал меня в объятиях, и утонула в чёрном омуте его глаз. И это было так вероломно и неожиданно, что я и подумать не могла о сопротивлении, а когда он начал меня целовать и подавно. Настолько это было сладко и будоражаще, просто непостижимо, и поэтому ещё более остро воспринималось его желание, которое я ощутила всем телом, и ответила, потому, что не возможно не отвечать на такой требовательный поцелуй. Невозможно стоять стеной, и не откликаться на все эти сигналы тела. Только в ответ целовать и пытаться подарить хоть толику того же яркого и захватывающего наслаждения, что дарил мне он. Мне даже от царапающей кожи его щетины не было больно, все эти чувства, стыд, раздражения на коже, и сожаление, они пришли потом.

Он отстранился, и что-то говорил, а у меня всё плыло перед глазами, потому что всё это время я дышала только этим поцелуем, и теперь горький кислород, отрезвлял, и сознание нехотя, возвращалось с небес, вплывало в грешное тело, и мозг, начал посылать рациональные команды.

Он зовёт меня к себе, настойчиво зовёт, и даже уже к выходу ведёт. А я даже не разобралась, хочу ли я продолжения, а он не даёт времени на обдумывание, нашептывает, уговаривает, увлекает, прижимает к себе.

Надо вырваться!

И я, совсем ещё размякшая, сделала попытку вырваться, и он отпустил. Чем дальше я удалялась, тем трезвее становилась и понимала, что не вернусь, убегу, спрячусь, но не вернусь. Это что-то запредельное, то, что я не могу контролировать, подчинить. И мне страшно рядом с ним.

Я обошла бар с другой стороны и вышла во второй выход. На улице, втянув носом ночной прохладный воздух, я совсем почувствовала свободу, и уверилась в правильности своего решения. А когда ехала домой на такси, ещё и про Льва вспомнила, о котором вообще думать забыла.