Книга Измена. Вернуть свою жизнь, страница 90 – Ирина Манаева

Останавливаюсь у свежей могилы. Черные комья земли, выложенные горкой, присыпаны снегом, как сахарной пудрой. Многочисленные венки обрамляют насыпь, в центре которой самый важный: «Дорогому мужу и папочке от жены и дочерей. Навеки в наших сердцах». Рядом еще одна внушительная куча венков, которым не хватило места. Деревянный крест на «первое время», увенчанный фотографией улыбающегося отца. Это фото делала я, когда мы всей семьей отдыхали в Турции. Знала бы, что делаю посмертный снимок близкого человека….

Становится жутко от осознания, что отца больше нет, потому ёжусь. Смотрю на венки, боясь встретится с отцовским взглядом, будто я перед ним неимоверно виновата и пришла держать ответ за всех нас.

— Привет, пап, — тихо шепчу, закусывая губу. — Это я…

И всё. Будто нечего сказать. Молчу, собираясь с мыслями, шмыгая носом. То ли от холода, то ли от того, что намерена зареветь.

— Не знаю, как начать и что говорить, — тереблю пальцы в перчатках. Если бы сейчас передо мной был огромный концертный зал, чувствовала бы себя куда уверенней. А тут, стоя напротив деревянного креста, ощущаю себя маленькой и глупой.

— Совершенно нет опыта общения в подобных местах, — еле слышу сама себя, говоря в шарф, потому немного отделяю его от губ. — Даже не знаю, слышишь ли ты? — жму плечами, понимая, что ответа не последует. Боковым зрением замечаю движение и провожаю какую-то женщину, несущую цветы. Ещё одна пришла навестить.

— Со стороны, наверное, решат, что я свихнулась, — возвращаюсь взглядом обратно, хмыкая носом. — Не знаю, зачем приехала, — качаю головой, раздумывая над следующим словом, — просто почувствовала, что мне нужно быть здесь…

Отец всегда умел слушать, не перебивая. Не то что мать. Вот и теперь он просто ждал, когда я доберусь до самой сути.

Смотрю на фото, с которого он продолжает улыбаться из прошлого. Живой и тёплый. А этот, настоящий, лежит в мерзлой земле, заточённый в черный бархатный гроб, и молчит. Инь и янь. Чёрное и белое. Два близнеца.

— Пап, — шепчу, чувствуя, как неимоверно щиплет нос, папочка, — спирает дыхание, и снова плачу. А снег топит горячие капли, вырвавшиеся вместе с последним словом. Осиротевшая душа оплакивает себя несчастную.

Быстро моргаю, смотря в небо: серое и безжизненное, будто тоже решило на сегодня уйти в мертвецы.

— Мне надо тебе кое-что рассказать, — шмыгаю ногу, опуская голову, и принимаюсь изучать свои сапоги. Ноги начинают немного мёрзнуть, только какая сейчас разница?

Стою, как провинившаяся школьница, не в силах смотреть в глаза старшему. Набираю воздуха и смелости, потому что, скажи я это, оно сбудется. Вот именно сейчас, когда я поведаю об этом отцу. Словно раньше ещё была надежда, а теперь ставлю роспись на документе, который обжалованью не подлежит.

— От меня ушел Марк! — развожу руками. — Как-то все так вышло, — делаю паузу, — не знаю, виновата я или нет. У него будет ребенок от моей школьной подруги. — Принимаюсь носком сапога елозить по земле, как в детстве, когда было скучно. Смесь боли, злости, уныния варятся внутри. И даже не знаю, где брать силы, чтобы бороться за новую жизнь и возможное счастье.

Почему-то хочется обернуться, будто ощущаю на спине чей-то взгляд. Отовсюду наблюдают не смыкаюшие глаз жители кладбища, словно подслушивая сокровенный разговор дочери и отца. С каждого памятника смотрят лица: цветные и черно-белые, большие и маленькие, взрослые и дети. Люди-числа, начатые и закончившиеся.