Книга Игра Бродяг, страница 332 – Литтмегалина

Все бессмысленно. У Молчуна защипало глаза. Он закрыл лицо руками и заплакал, но слез было немного. Там, внутри, их скопилось целое море. Они отравляли его своей горькой солью, переполняли его грудь, так что дышать было больно, но уже не могли выйти из его глаз, освободить его.

Молчун не сразу почувствовал прикосновение чего-то мягкого. Когда он убрал руки от лица, он увидел Уголька.

— Что случилось? — мяукнул Уголек. — Почему тебе так плохо? — он потерся о Молчуна.

Молчун осторожно дотронулся до черной шерсти. Она действительно была гладкой, густой. Сквозь шерсть ощущалось тепло нежного кошачьего тельца. Кот выгнул спину, отвечая на его прикосновение всем телом, как это умеют только кошки.

— Будем считать этот маленький сомнительный эпизод недоразумением, — продолжил Уголек. — Ты находишься в отчаянном положении, а если ситуация сильнее тебя, она начинает в значительной мере определять твое поведение, не так ли? Любой кот, любая кошка, даже котята у нас знают это.

Молчун не понимал его, хотя бы потому, что некоторых слов из длинной фразы Уголька не знал вовсе. Вероятно, теперь, когда его утешали, ему должно было стать лучше, но не становилось.

Кот вился вокруг него, но ничем не мог помочь. Молчун ослаб и лег на землю, больше не заботясь от том, что его могут увидеть. Хуже быть уже не может, чтобы бы ни произошло. Молчун потерял себя в своей боли, полностью растворился в ней. Его движения были бессмысленны, как движения лягушки, обезглавленной, но продолжающей двигаться. Молчун вжимался в землю, как будто она еще могла спасти его.

Молчун умирал — не только сейчас, а все эти дни, недели и месяцы. Он был бессилен изменить что-либо в своей судьбе, и, наблюдая его исчезновение холодными глазами, никто не захотел помочь ему.

Он лежал на земле, вытянув бесчувственные, онемевающие руки и ноги. Теперь время шло для него на убывание.

* * *

Эхо ходила из угла в угол. Вогтоус сидел на кровати, свесив ноги, и наблюдал за ее перемещениями.

— Ты волнуешься из-за него? — спросил Вогт.

— Да. У меня какое-то странное, гнетущее ощущение. А ты чувствуешь что-нибудь?

Вогт покачал головой.

— Ничего кроме раздражения и нетерпения.

— Если ты не чувствуешь того же, что я, это не должно быть правдой, да? — спросила Эхо осторожно.

— Не знаю.

— Проклятье! — выкрикнула вдруг Эхо, пнув ножку стола.

Вогтоус усмехнулся и запрокинул голову.

— Ты не задумывалась, почему тебя так заботит этот ребенок?

— Нет, я не думала об этом, — неискренне ответила Эхо.

— То, что с ним происходит, очень напоминает произошедшее с тобой.

— Возможно, — признала Эхо, зажмурившись.

— Но ты говорила, что это не было ужасным. И что тебе не требовалась помощь. Почему тогда ты стремишься помочь ему?

— Вероятно, я врала, — отрывисто сказала Эхо.

— Почему ты солгала, что это не ужасно, если это было ужасным?

— Я не знаю, — сказала Эхо, отвернувшись. — Может быть, я… — она замолчала.

— Что? — спросил Вогт. — Повернись и посмотри на меня.

— Прекрати, Вогт, — сказала Эхо и все-таки повернулась. — Ты заставляешь меня, ты это понимаешь?

— Иногда лучше заставить, — сказал Вогт. — И что же?

— Когда это происходило со мной, мне было легче внушить себе, что это не ужасно, чем осознать, что это ужасно, а я ничего не могу изменить.