Книга Синие цветы II: Науэль, страница 76 – Литтмегалина

Я мог бы подумать, что все плохо, но на самом деле все было зашибительно, а плохо стало только после того, как они отрыли в ящике стола Стефанека «Убийцу». Это был набранный на пишущей машинке тридцатистраничный рассказ, не только корявый стилистически, но еще и изрешеченный тысячью орфографических ошибок и опечаток. Рассказ был с очевидным садомазохистским уклоном и повествовал об отношениях Актинии и Орхидеи. Актиния изощренно изводил чувствительного, изнеженного Орхидею, и в итоге тот убивал себя. Рассказ незатейливый и неприятный, но полный намеков на истину. Бедная Орхидея действительно погибла, пусть и выбрав менее драматичный способ самоубийства, чем сигануть с моста на арендованной машине, а омерзительно нахальная Актиния продолжала шляться, да еще и выкрасила волосы в омерзительный фиолетовый цвет.

Все набросились на меня. Я должен был ощутить ностальгию – я снова враг всех и вся. Это правда, что я раздавил три сотни хрупких сердец своими вульгарными ботинками из кроваво-красной кожи? Ну что вы, я просто трахался. И у меня много ботинок. Я дрался, оскорблял людей, распускал грязные сплетни и раздевался на публике. Реально, какой я ужасно ПЛОХОЙ на фоне вас, таких белых и невинных. Если я найду футболку с надписью «АБСОЛЮТНОЕ ЗЛО», я обязан купить ее и носить, не снимая, пока та не истлеет и не отвалится сама. Они даже пытались взять у меня интервью! Их «что вы можете рассказать об этом?» звучало как «ну, крашеная сучка, как станешь оправдываться?» Я поднял руки:

— Я враг номер один. Я все грехи человечества, впихнутые в одно тощее тело! А вам после выхода фильма только и было что сказать: все так невнятно, режиссер – пидор. Хотя кто из вас вообще удосужился посмотреть фильм? Идите нахуй!

Я швырнул свою сигарету кому-то в лицо и ушел, сбив стоящего на пути. И мне было насрать, что они напишут обо мне после этого.

Я снова был один, как много лет назад. Мои приятели не отказались от меня открыто и редко грубили, но они отдалились от меня. Они же общались со Стефанеком, который был милейшим парнем до того, как начал свихаться, и все знали, что у нас неладно, что я изменяю ему, что ему плохо от этого. Так может, в газетах впервые говорили правду? Моя физиономия мелькала на страницах так часто, что мне пришлось перекраситься в невыразительный темно-русый и ходить по улице в темных очках, что было достаточно нелепым в расходящейся мутной весне.

Итак, с каждым днем я становился все отвратительнее, а мертвый Стефанек – с каждым часом все гениальнее. Должно быть, им понадобился новый идол, тема для обсуждения, встряска, доказательство, что их разум открыт необычному, странному, отличающемуся от них. Слишком долго ничего не происходило, они так скучали. Даже Ирис куда-то пропала после фоток с двумя вишнями, зажатыми между ярко-красными губами. И тут дождались – Стефанек умер!

Надоело думать об этом.

И я не думал. Я бросил себя в большую яму. Каждый день у меня была восхитительная вечеринка для меня одного, где я нажирался один за всех. Где я жил вообще? Наверное, в моей собственной голове. Где я находил деньги? Понятия не имею. Может быть, я рисовал их – вычурно, в манере Стефанека, и украшал переплетающимися голыми женщинами. Видимо, как-то все-таки находил, оттягивая момент ясности. Но однажды он наступил – в самый черный час перед рассветом. Меня потряхивало, и я был отупевший от какой-то штуки, но я впихнул свое ватное тело в такси (таксист потребовал плату вперед; ах, неужели мой вид внушает вам недоверие?!) и отыскал нужный адрес в своих затопленных кровью мозгах. В лифте я прижимался спиной и затылком к стене и спрашивал себя: «Зачем?» Ответ оказался прост до безобразия: «Я соскучился».