Книга Синие цветы II: Науэль, страница 75 – Литтмегалина

Не помню, куда я направился дальше, что говорил, что делал и с кем. А потом телефонный звонок пилил и пилил мою голову. Я разлепил одно веко. Ненавистный белый свет, от которого так больно. Я нашарил телефон на полу, прижал трубку к уху, запоздало вспоминая, что я не в квартире Стефанека и не должен отвечать на звонки здесь. Но из трубки послышалось:

— Эль?

Общий приятель, мой и Стефанека. Его голос звучал как-то странно.

— Такая херня случилась…

— Какая? – я едва шевелил сухим языком.

— Стефанек умер, этой ночью.

Я попытался осмыслить эту фразу, но она, хотя и короткая, почему-то не умещалась у меня в голове.

— Оно к тому шло, – назидательно выдал я в итоге.

— На выездном шоссе. Он сиганул с обочины.

— Понятно, – выдавил я и замолчал.

Он тоже молчал и прерывисто дышал в трубку, будто вот-вот заплачет, но я не понимал, почему.

— Тебе все равно?

— Мне?

— Да.

— Не знаю.

— Какой же ты стал сволочью, – вдруг зашипел он. – Настоящая тварь. Это даже для тебя слишком, Принцесса Ледышка. Ты вообще чувствуешь хоть что-нибудь? – он уже кричал, ввергая мою бедную голову в агонию.

И я тоже завопил в ответ:

— У меня бодун, как ты смеешь визжать на меня, кретин, не пойти ли тебе вообще, отъебись, отъебись, отъебись!

Прибежал тот парень, в чьей постели я лежал, но у меня не было настроения для объяснений. Я швырнул трубку на пол, оделся, все еще слыша доносящиеся из нее хриплые крики, и сбежал – да, как всегда.

Если не обращать внимания на ту мелочь, что он умер, можно сказать, что в то утро Стефанек проснулся по-настоящему знаменитым. Во всех газетах написали о его гибели или самоубийстве – еще не было известно в точности, но они, конечно, предпочли бы, чтобы это было самоубийством. Я понимал, что впал в паранойю, но даже на улице мне слышалось, как все говорят только о нем. Первое время мною владело одно чувство: удивление. Потому что бредни Стефанека, приравнивавшего свою смерть к национальному празднику, вдруг перестали казаться бреднями. Мир встретил его гибель с непонятным воодушевлением, и отношение к Стефанеку в один миг поменялось на прямо противоположное, как будто теперь, мертвый, он наконец-то всех устраивал.

Стефанека хоронили на третий день. Я не ходил на похороны (похороны Стефанека, какой абсурд; ему девятнадцать лет), зато папочка не упустил возможность постирать репутацию: «Он был моим сыном, и он был не прав. Но как отец я прощаю его».

Я читал интервью с ним, и меня тошнило. Я возненавидел этого человека. Но вырвало меня только после восторженной статьи о Стефанеке, напечатанной ниже. Он был почти гений, вы понимаете? Они отрыли где-то «Заблудившегося» – пронзительный фильм о скитаниях живой души в мертвом мире человеческого равнодушия, фильм о тоске и пустоте повседневности. Да Стефанек, оказывается, обвинитель и жертва нашего времени. И его талант так многогранен, о-ха-ха (фотография розового дерева с бабочками из отеля «Хамелеон»; я не буду упоминать, что моя мазня ну никак не походила на выверенную стилистику Стефанека). Моя фотография тоже там была – из тех, где я почти раздет, блядовит, хладнокровен и гладок, как ящерица. Не я ли стал причиной того, что наша юная, чистая, хотя и в хламину заблудшая душа съехала из жизни, не оставив даже полос торможения? Чего спрашивать, ответ очевиден! Запомните, дети: гомосексуализм –это плохо. Он убивает талантливых художников. Впрочем, он же их и порождает…