Книга Синие цветы I: Анна, страница 293 – Литтмегалина

— Видел твою мать. Она пришла ко мне сама. Была вся высохшая… пропитана горечью. Все время говорила о том, что совсем одна, что ты забыл ее, как и твой отец.

— По-моему, я помню ее слишком хорошо. Чего ты пытаешься добиться, рассказывая мне об этом? Чтобы я поехал к ней и встал у ее окна с плакатом, молящим о прощении?

— Сейчас в любом случае поздно. В конце ноября она умерла. Рак мозга.

— Это был единственный способ доказать, что у нее есть мозг.

— Как ты циничен. Но нисколько не удивлен. Ведь это ты оплачивал ее больничные счета. Она мне рассказала. Ты посылал ей деньги с тех пор, как ушел из дома, хотя никогда не сообщал, где ты. Даже зная, что она доживает последние дни, ты не приехал навестить ее.

— Да, не приехал. И не жалею об этом. С ее смертью мне стало чуть легче. Ты не знаешь, каково это – быть сыном такой матери. Она как змея, свернувшаяся в моей груди. Я вижу ее в каждой женщине. Когда они начинают хныкать, подлизываться, преданно заглядывать в глаза и мечтать поработить меня – мне хочется ударить с такой силой, чтобы челюсть отлетела, и затем бежать без оглядки.

— Я не упрекаю тебя. Все же по-своему ты о ней заботился.

— Это не было заботой. Я возвращал ей долг. Когда-то она кормила меня обедами. Довольно скверными. Но бесплатными.

— Понятно.

Долгая пауза. Я замерзла до дрожи, но оставалась на месте. Я сходила по Науэлю с ума. Может быть, я была такой, как те женщины, о которых он говорил. Тишина все длилась. Я села на пол и прислонилась к двери, но переживания дня тянули меня все ниже. Все-таки придется лечь. Я вернулась в кровать, решив, что снова встану, как только услышу голоса. Постепенно усталость победила мое жадное любопытство. Голова стала тяжелой, веки как будто склеились, подушка согрелась под щекой. Почему они все еще молчат? Что они делают? Хлопнула дверь. Я подумала, что рано или поздно Науэль должен был сбежать от меня. И заснула.

Утром меня разбудило тихое позвякивание тарелок и шум воды в кухне. Я переоделась в свою одежду, с неохотой простившись с уютной футболкой Эллеке, и вышла. Проходя мимо гостиной, я заметила Науэля. Он сидел на диване, сгорбившись и поддерживая голову ладонями. У его ног грудой лежали диванные подушки и скомканный плед. Журнальный столик был заставлен бутылками – значит, ночью Эллеке и Науэль выходили из квартиры. Я вошла в кухню, и Эллеке нервно обернулся. На нем была вчерашняя одежда, под глазами просвечивала синева, подбородок покрылся каштановой щетиной, а взъерошенные волосы торчали во все стороны. Сомневаюсь, что эти двое спали хотя бы час этой ночью.

— Привет.

— Привет, – он отвернулся к раковине.

Я села на табуретку и уставилась в окно невидящим взглядом. Фарфор громыхнул о металл – Эллеке уронил чашку в раковину.

— Извини, – быстро сказал он. – Прости меня.

Я едва заметно пожала плечами.

— Не у меня просить прощения. Он мне непонятно кто.

Эллеке отошел от раковины и сел на пол, вцепившись в волосы мокрыми пальцами.

— Я не мог представить, что так отреагирую. Как будто не было всех этих лет. Как будто я не говорил себе, что только к лучшему, что он оставил меня.

— Понятно, – буркнула я, не чувствуя в себе сил для этого разговора.

— Меня ждет жена, – продолжал Эллеке сдавленным голосом. – Она на третьем месяце. Я вспомнил о ней впервые с того момента, как увидел Эля в баре, представляешь?