Книга Синие цветы I: Анна, страница 255 – Литтмегалина

— Я начинаю понимать.

Я начинала понимать выгоды существования человека, которому нечего терять. Кто сможет отнять у него что-то?

На следующий день мы остановили машину возле абортария, и я тихо прошла внутрь. Я просидела на обшарпанной скамейке достаточно долго, рассматривая серые, унылые лица женщин, и в итоге отдала деньги той одной, что передумала и побрела прочь, вытирая лицо рукавом. Когда я протянула ей пакет, она взяла его, удивленно раскрыла глаза цвета морской волны и сказала: «Спасибо», хотя не знала, что внутри. На вид ей было лет восемнадцать, не больше, и мои старые шрамы заныли.

Науэль потом сказал, что отдал бы деньги тем, которые не передумали. А еще он крикнул сварливым пикетчикам, стоящим с плакатами «ЗА ЖИЗНЬ»:

— А я против!

И они так рассвирепели, что нам пришлось от них удирать.

На его кепке было написано: «СТРЕЛА». И ниже, мелкими буквами: «грузоперевозки».

— Небо потяжелело. Похоже, снег посыпет.

— Похоже. Давно пора.

— Вас-то, такую хорошенькую, как сюда занесло, да еще в такую рань?

— Ветер сильный, – улыбнулась я. – Вот и занесло.

— Очень мило, – прозвучал сверху ледяной голос Науэля. – Хотя бы спросила, есть ли у него венерические заболевания. Хотя бы он спросил, есть ли у тебя венерические заболевания.

Я поморщилась.

— День бы прожил без того, чтобы кому-то нахамить.

— О чем ты думаешь вообще? – обратился Науэль к грузному бородатому дальнобойщику, сверля его взглядом. – Ей и десяти-то нет!

На секунду я усомнилась, что Науэлю удастся сохранить свои во всех смыслах бесценные зубы в целостности, но дальнобойщик надвинул на глаза кепку и отошел.

— Тебя до сих пор не прибили только потому, что жалеют, принимая за психически больного, – заявила я, и Науэль сердито потянул меня к выходу, хотя с его волос, которые он вымыл над раковиной в туалете, еще капала вода. – И вообще это стрёмно – мыть голову каждый день, при нашем-то образе жизни.

— Вот что стрёмно, так это его борода. Выглядит как лобковые волосы на лице. Я их и на положенном-то месте терпеть не могу, – Науэль громыхнул дверью машины, и я с удивлением поняла, что он по-настоящему рассержен.

— Эй, ты чего? Человек просто подошел поболтать.

— Почему-то когда ты ходила в мешковине, к тебе никто не подходил «поболтать»…

— Никогда я не ходила в мешковине…

— Он мог запомнить тебя!

— Поверь мне, тебя он запомнил лучше.

Послав мне непонятный взгляд, Науэль вдавил педаль газа до упора, и, дернувшись, машина едва не влетела в бок разворачивающегося грузовика. Науэль резко затормозил, нас бросило вперед, и одновременно сзади раздался звук падения и вскрик:

— Ой!

— Ой? – повторил Науэль, удивленно вскинув брови.

— Драть твою мать! – возмущенно прошипели ему в ответ.

Науэль заглушил мотор и скрестил руки на груди.

— Насчет моей мамаши – да пожалуйста. Но, жопа небесная, мне хотелось бы знать, что за хрень у нас на заднем сиденье. Аннаделла, ты опять плохо захлопнула дверь?

— Кажется, хорошо захлопнула.

— Кажется, – поддразнил он и включил в салоне свет. – Вылезай.

Над сиденьями показалась взъерошенная голова девушки лет четырнадцати. У нее были черные волосы со светлыми корнями и большие густо подведенные нахальные глаза.