Книга Отпусти меня, страница 223 – Литтмегалина

Мать их маленького пациента едва ли осознавала, что уже практически спровоцировала доктора на самые решительные меры — ведь если кто-то не орет, так значит, он спокоен, ведь был бы неспокоен, сразу начал бы орать. Вздохнув, Надишь продолжила увещевать, и призывать к разумности, и приводить аргументы, но едва слышала себя сквозь барабанную дробь кшаанских слов, доносящуюся от оппонентки. Ситуация была абсурдная: с одной стороны, мамаша решительно отказывалась подпустить к сыну врача; с другой стороны, она требовала, чтобы какая-то помощь была оказана, так как мальчик корчился от боли в животе и тихо подвывал, уже слишком измученный, чтобы плакать. В какой-то момент, подскакивая на эмоциях, мамаша так тряхнула ребенка, что тот разразился тихим взвизгом, и это переполнило чашу терпения Ясеня. Он сел за стол, решительно хлопнул по тревожной кнопке, расположенной на нижней поверхности столешницы, скрестил руки на груди и начал ждать.

Тридцать секунд спустя прибежала парочка запыхавшихся санитаров.

— Уберите эту дуру отсюда, — приказал Ясень по-ровеннски. — И осторожнее с мальчишкой.

Последовала совершенно омерзительная потасовка: санитары пытались отобрать у мамаши ребенка, а та вцепилась в него мертвой хваткой. Мальчик, чьи болевые ощущения от всех этих рывков и тисканий многократно усилились, зашелся в отчаянных рыданиях.

— Да отпусти ты его! — рявкнула Надишь. — Ты же его убиваешь!

Вероятно, где-то в смутном сознании мамаши еще тлела последняя искорка разума, потому что этому аргументу она вняла. После секундного колебания она разжала руки, после чего была немедленно схвачена санитарами и выволочена вон.

Оказавшись без материнской защиты, мальчик немедленно притих. Часто дыша, он прилег набок на кушетке и притянул ноги к животу. Когда Надишь попыталась перевернуть мальчика на спину, он заверещал от боли и вернулся в прежнее положение. Это само по себе было симптомом. Надишь обернулась на Ясеня.

— Я вечный бука в этой стране — злой ровеннец, — сказал Ясень на родном языке. — Мною буквально пугают детей.

Стоило ему встать из-за стола, как ребенок вздрогнул, сжался в клубок и обхватил голову руками.

— Тебе придется как-то уговорить его на осмотр, — сказал Ясень по-ровеннски. — И быстрее. Меня тревожит его состояние.

Учитывая бледность ребенка и его одышку, которую едва ли можно было объяснить только стрессом, беспокоиться было с чего. Надишь заговорила с мальчиком ласковым голосом, однако он едва ее слушал, в ужасе поглядывая на Ясеня сквозь прикрывающие лицо раздвинутые пальцы.

— Он вовсе не страшный! — в жесте отчаяния Надишь подошла к Ясеню, приобняла его за плечи и выдала первое, что пришло в голову: — Смотри, я — кшаанка, но я же его не боюсь. Он хороший, добрый. Я его люблю, — она поцеловала Ясеня в щеку.

Ясень бросил на нее долгий внимательный взгляд, но Надишь этого не заметила, внимательно отслеживая реакцию мальчика. Тот был настолько поражен странным зрелищем кшаанской женщины, обнимающей жуткого белокожего мужчину, что даже убрал руки от лица. Ясень воспользовался этой заминкой. Шагнув к койке, он присел на корточки, чтобы его глаза оказались на уровне глаз ребенка.

— Маме ничего плохого не сделают, — объяснил он по-кшаански. С детьми он всегда разговаривал как со взрослыми, никогда не переходя на сюсюкающий тон. — Просто она слишком нервничала, а когда люди слишком нервничают, с ними не получается договориться. Она сейчас посидит немного, ей принесут чашку пижмиша. Может, кто-нибудь найдет для нее конфетку. Она выпьет пижмиш, успокоится и сразу поймет, что мы здесь пытаемся тебе помочь.