Книга Отпусти меня, страница 219 – Литтмегалина

— Вот что мне теперь делать? — осведомился он. — По-хорошему я бы должен показать на дверь вам обеим, но я на это не решусь.

Надишь тоже не знала, что ей делать, поэтому продолжала плакать, вцепившись в Ясеня словно утопающая. Ткань халата на его плече быстро пропиталась слезами. Ясень поглаживал Надишь по голове, пытаясь ее успокоить, но от его нежности становилось еще больнее. Надишь хотелось отмотать время назад. Выслушать еще раз разглагольствования Ясеня, что в ее девятнадцать лет она не в состоянии рассуждать здраво, и на этот раз согласиться. Она все испортила, она все потеряла.

— Мне надо идти… пятиминутка. А ты посиди пока здесь, успокойся, — поцеловав Надишь в соленые от слез губы, Ясень с сожалением оставил ее.

Когда он вернулся, глаза Надишь были сухи, волосы снова аккуратно заплетены, и только оставленная когтями Нанежи длинная царапина на шее напоминала о недавнем непотребном поведении.

— Обе работаете за голый оклад в этом месяце, — уведомил Ясень, продезинфицировав царапину антисептиком. Если учесть, кто ее поцарапал, Надишь требовался еще и антидот. — Никакой вам премии.

Надишь угрюмо кивнула.

— Убери эту поганую суку подальше от меня, — только и сказала она.

— Хорошо, — вздохнул Ясень. — Я уберу эту поганую суку подальше от тебя. А сейчас мы должны сосредоточиться на работе.

Он приоткрыл дверь, сигнализируя пациентам, что прием начался.

После перенесенного утром срыва Надишь была ослабшая и притихшая весь остаток дня. Стоило ей посмотреть на Ясеня, как она ощущала подступающие к глазам слезы, а потому старалась не смотреть на Ясеня вовсе.

Вечером, наконец-то дотащившись до своего барака, она упала вниз лицом на кровать и некоторое время лежала, радуясь хотя бы тому, что теперь, в одиночестве, ей не приходится скрывать тот факт, что она переживает жизненную катастрофу. Затем она протянула руку и подцепила брошенную на пол возле кровати сумку. Ощупью отыскав блистер с таблетками, вытащила его. Наклейка с днями недели, идущая по верхнему краю блистера, была весьма удобна, позволяя не запутаться. Одна маленькая проблема: таблетка, помеченная «среда», все еще оставалась в своей прозрачной ячейке, а сегодня был уже четверг. Вчера Надишь позабыла о ней начисто.

* * *

Утром в пятницу подошел Лесь с известием, что Нанежа больше не работает в педиатрическом отделении. Он был не в курсе, куда ее перевели, и не очень-то этим интересовался, испытывая откровенное облегчение.

— Ее нос стал похож на помидорку. Мне пришлось отвести ее на рентген. К счастью, кости целы, а то я даже не знаю, что бы тебе грозило. Почему ты вообще напала на нее?

— Тебе лучше не знать, — ответила Надишь.

Лесь заглянул в ее тусклые, измученные глаза и смягчился.

— Понимаю… она умеет достать. И… знаешь, Нади, я конечно против насилия и жестокости… но, когда вы дрались, я болел за тебя.

Двигаясь как сонная черепаха, Надишь с трудом доползла до конца дня. Каждая рабочая обязанность воспринималась как мучение.

В субботу она встала поздно, оделась и поехала к Ясеню. На улице было невыносимо жарко, машибаж поднял в воздух тонны песка, и Надишь задыхалась, вынужденная дышать сквозь три слоя ткани. К тому времени как она добралась до квартиры Ясеня, у нее отчетливо темнело в глазах. Она приняла душ, но легче не стало, ведь основной причиной ее недомогания была не жара и даже не машибаж, а скорее то безнадежное уныние, что пропитало ее целиком, выдавив всю энергию и отравив надежды на будущее.