Книга Между "да" и "может быть". Искушение на девичнике, страница 27 – Екатерина Крутова

— «Сто лет одиночества». Маркес.

— «Вино из одуванчиков». Брэдбери. О ценности момента. Музыка?

— Чайковский. Шестая симфония. Страсть и обреченность.

— Филипп Гласс и его Метаморфозы, — Фаркас на хотел останавливаться. Пока завуалированные откровения строили мост между ними, надо было пользоваться моментом. — Долгий взгляд на один и тот же пейзаж из окна, пока рассвет не сменит ночь. Ничего не меняется и в то же время становится другим. Так время корректирует смысл и суть, сохраняя форму.

— Страна, — продолжил, не давая Алене опомниться.

— Исландия, — выдохнула девушка. — Одиночество, которое освобождает. Холод, в котором греет только собственный огонь.

— Моя недалеко — Шотландия, — усмехнулся парень. — Суровая сила ветра, сдувающего лишнее и наносное. И виски, который согревает лучше женщины.

Трубка язвительно хмыкнула:

— Это точно не про алкоголизм?

— Нет. Просто честный вкус. Не уходи от темы. Грех.

— Инфантильность, — раздалось не слово, а резкий выстрел. — Вечное нытье и беспомощность. Нежелание нести ответственность за свою жизнь. Слабость, возведенная в принцип.

О ком бы Алена ни говорила, это было личное. Болезненная искренность дрожала между фраз.

— Верность, — Фаркас высказал с горькой иронией, почти насмешливо. — Слепая верность чужим правилам. Системе, которая тебя использует. Самый страшный грех — оставаться верным, предавая самого себя.

Еще один камень в ее огород и одновременно обвинение, которое он выдвинул себе перед увольнением.

— Добродетель? — Дмитрий перешел к следующему вопросу.

— Сила, — ответила она, поясняя, — не физическая, а воли. Умение собраться и достигнуть цели, иногда вопреки всему.

— А у меня снова верность, но в этот раз себе. Своим принципам. Даже если за них придется платить одиночеством. — Откровение освобождало и помогало утрясти бардак в голове. Мужчина закрыл глаза, представляя, как на балконе элитки на другой конце Питера девушка, привыкшая быть идеальной, обнажается не телесно, но духовно. Возводя откровенность в квадрат, куб, тетраэдр и дальше, снимая одну за другой установки и шелуху в интимном стриптизе телефонного разговора.

— И финалом — твоя мечта. Версия о замужестве не принимается, предупреждаю.

Дмитрий хотел вызвать улыбку, но трубка замолчала надолго, так что показалось — ответа не будет.

— Легкость, — наконец выдохнула Алена. — Проснуться и не чувствовать груза планов, обязательств, ожиданий… Просто жить, делая, что хочется, а не то, что должно.

В ее голосе не было страха, только выстраданная, прорвавшаяся наружу тоска по простому человеческому счастью, которое она сама у себя и отняла.

— Найти себя, — закончил Фаркас, — и не извиняться за то, кем стал.

Где-то под дождем на Крестовском раздался приглушенный, похожий на стон всхлип:

— Мне надо идти, Дим… — впервые сказанное вслух имя, как подтверждение зародившейся между ними близости.

— Иди, Аленка. До завтра.

Мужчина первым положил трубку. Этот блиц сказал ему больше, чем час исповедей. В ответах девушки была та самая «тень Караваджо» — глубина, которая скрывалась под слоем идеального льда. Выбор Пастернака и «Полета над гнездом кукушки» говорил не о романтичной тоске, но выстраданной тяге к внутренней свободе. Алена оказалась глубже, сложнее и гораздо ближе, чем он мог предположить. Они не сказали ни слова о вчерашней ночи. Не заикнулись о поцелуе. Но Дмитрий знал — отъезд откладывается. Кроме копания картошки на даче у мамы и ожидания красненького авто Роксаны у него появилась цель — вытащить озорную девчонку — Аленку из ее идеального скафандра, больше похожего на гроб. А вот зачем, Фаркас не смог бы ответить и самому себе.