Книга Внук бабушкиной подруги, или Заговор на любовь, страница 50 – Лена Харт

— Я знаю.

Он снова целует меня, и я отвечаю, вкладывая в поцелуй всю свою нерастраченную нежность, всю боль, всё отчаянное желание быть не сильной, а просто счастливой. Руки блуждают, мы оба задыхаемся, а наши сердца колотятся наперегонки.

Наш личный, выстраданный, абсолютно сумасшедший финал.

Или, может быть, только начало.

ГОД СПУСТЯ

ВАСИЛИСА

Говорят, после бури всегда наступает штиль. Бессовестно врут. После нашей с Завьяловым бури, которая закончилась безоговорочной капитуляцией на диване цвета слоновой кости, начался новый ураган. Ураган под названием «попытка построить отношения, когда вы оба — ходячие катастрофы с противоположными взглядами на всё, включая цвет кухонной плитки».

И вот, год спустя, я стою посреди золотого подмосковного октября и понимаю, что штиль существует для слабаков. Мы с Завьяловым предпочитаем сёрфинг на гребне волны, даже если доска сделана из чистого недопонимания, а волна грозит накрыть с головой.

Пахнет прелой листвой, сырой землёй и обещанием скорых холодов. Перед нами возвышается его мечта. Или, вернее, руины, на которых эта мечта должна вырасти. Старый, потемневший от времени двухэтажный особняк с выбитыми стёклами и остатками былой, облупившейся роскоши. Егор разглядывает этот скелет здания так, как Микеланджело, должно быть, разглядывал глыбу мрамора, уже видя внутри будущего Давида.

На мне красуются потёртые джинсы, тёплый свитер, который я бесстыдно реквизировала у Егора, и фотоаппарат на шее. Я больше не гоняю на самокате, развозя остывший латте. Теперь я гоняюсь за идеальным ракурсом и светом, фотографируя архитектурные объекты для одного модного журнала. Иронично, что моим главным объектом, как в работе, так и в жизни, стал один невыносимый архитектор.

Егор, одетый в рабочие ботинки, заляпанные грязью джинсы и простой свитер крупной вязки, который делает его плечи просто необъятными, разворачивает на капоте своего всё ещё блестящего «Гелендвагена» огромный рулон чертежей. Его лицо, обычно непроницаемое или насмешливое, сейчас светится мальчишеским, азартным восторгом.

— Смотри, Полякова, — тычет пальцем в сложную схему. — Вот здесь мы полностью сносим перегородки, будет огромное пространство со вторым светом. А здесь, — его палец перемещается, — будет винтовая лестница. Чугунная. Я нашёл на одном развале девятнадцатого века, представляешь?

Я подхожу и заглядываю ему через плечо. От него пахнет не дорогим парфюмом, а лесом, ветром и им самим. Этот запах за год стал для меня синонимом слова «дом».

— Представляю счёт, который тебе за неё выставят, — фыркаю, но сама с любопытством разглядываю чертежи. — А спальню ты где планируешь? В чулане под этой твоей лестницей?

— Спальня будет на втором этаже, — он хитро щурится. — С окнами на восход и огромной кроватью. Специально для того, чтобы одна вредная фурия не могла с неё сбежать.

Он притягивает меня к себе за пояс, и я упираюсь ладонями в его твёрдую грудь. Рулон с чертежами опасно кренится.

— Я не фурия, — возмущаюсь для проформы.

— На солнце ты фурия с рыжинкой, — безапелляционно заявляет он и целует меня в макушку. — Так, ладно, отставить нежности, у нас производственное совещание. Главный вопрос на повестке дня: цвет оконных рам.

Я тут же напрягаюсь. Мы обсуждали это уже раз десять, и каждый раз наш спор напоминал переговоры двух ядерных держав на грани холодной войны.