Книга Внук бабушкиной подруги, или Заговор на любовь, страница 48 – Лена Харт

Вечером, после ужина, на котором мы оба вели себя как образцовые социофобы, общаясь исключительно с едой в своих тарелках, бабушки, сияя от счастья, словно начищенные самовары, удаляются в свои покои. Они уверены, что их миссия выполнена. Лёд тронулся, голубки воркуют, можно заказывать голубей и лимузин.

Я остаюсь в огромной, пустой гостиной. Забираюсь с ногами на необъятный диван цвета слоновой кости, который стоит у холодного, нетронутого камина. Обхватываю колени руками и пытаюсь привести мысли в порядок. Кто я в этой истории? Жертва заговора? Соучастница? Или просто дура, которая влюбилась в первого встречного мажора, как героиня самого дешёвого бульварного романа?

Шаги. Тихие, но я узнаю их из тысячи. Он подходит, и я улавливаю его присутствие раньше, чем вижу. Улавливаю, как всё вокруг меняется, становится плотнее, гуще. Замираю, вцепившись в собственные коленки, и не оборачиваюсь.

Диван рядом со мной прогибается под его весом. Он садится недалеко, но и не слишком близко. Ровно на расстоянии, с которого тепло его тела достигает меня и лишает способности мыслить связно.

— Хватит, Вася, — хриплый голос врывается в мои мысли. От этой простой фразы тело пронзает предательская дрожь. — Я больше не могу.

Молчу, упрямо глядя на замысловатые узоры персидского ковра. Он двигается чуть ближе.

— То, что я чувствую, когда ты рядом, совсем не игра. Не часть нашего дурацкого спектакля. Когда я видел тебя с Никитой на террасе, я хотел его убить. Хотел сломать ему пальцы, чтобы он больше никогда к тебе не прикасался.

Его слова обрушиваются на меня, как камни. Медленно поворачиваю голову и поднимаю на него глаза. Внутри всё стягивается в тугой узел.

— Когда ты плакала в грозу, и я держал тебя в объятиях... — он проводит рукой по волосам, взъерошивая их. — Я хотел убить весь мир, который когда-либо причинял тебе боль. Каждого, кто заставлял тебя быть такой сильной, потому что у тебя не было выбора.

Завьялов замолкает, подбирая слова. Вся его мажорская спесь и цинизм слетают, словно дешёвая позолота, оставляя наготу и почти мальчишескую растерянность.

— Я не знаю, как работает эта штука, Полякова. Всю жизнь я строил вокруг себя стены, а ты врезалась в них на своём дурацком самокате и разнесла всё к чёртовой матери за неделю, даже не заметив. Я не понимаю, что ты со мной делаешь.

Он смотрит на меня в упор, и в его глазах — тёмная, измученная серьёзность. Я инстинктивно вжимаюсь в спинку дивана.

— Чёрт, Полякова, — выдыхает он с отчаянием обречённого. — Кажется, я влип.

Моя оборона, выстроенная из сарказма, колючек и принципа «никому не доверяй», осыпается, как штукатурка со стен хрущёвки после капремонта. Вся моя внутренняя армия в панике бросает оружие и разбегается. Остаюсь только я, безоружная и оглушённая его признанием.

Всматриваюсь в его тёмные глаза и вижу в них своё отражение. Испуганное, растерянное, но уже безвозвратно попавшее в плен.

— Ты неисправимый идиот, Завьялов, — шепчу, потому что ничего умнее в голову не приходит.

Его губы чуть приподнимаются в неуверенной улыбке, в которой читается тихое, едва уловимое облегчение.

— Твой идиот.

В моей голове на секунду воцаряется абсолютный штиль. Все мои внутренние критики, паникёры и циники разом заткнулись. Просто чтобы осмыслить и запомнить.