Книга Внук бабушкиной подруги, или Заговор на любовь, страница 38 – Лена Харт

Он хватает Никиту за лацкан дорогого пиджака и без видимых усилий отрывает его от меня, как надоедливую наклейку от новой вещи.

— Она не из твоего меню, понял? — продолжает он. — Этот десерт не для тебя. Поищи попроще в общем зале.

Внутри меня всё сжимается. Десерт? Вот это поворот. Я для него теперь съедобная категория из раздела «особые блюда»? Моя самооценка, и так болтавшаяся где-то на уровне плинтуса, с тоскливым писком падает в подвал. А там уже ждут её старые знакомые: комплекс неполноценности и синдром самозванки. Устраивайтесь поудобнее, девочки, сейчас будет показательная порка.

Никита, на удивление, не теряет самообладания. Он аккуратно высвобождает свой пиджак из хватки Егора и оправляет ткань, словно стряхивая неприятное недоразумение.

— Знаешь, Завьялов, в чём твоя проблема? — говорит спокойно, но ледяные нотки звенят в каждом слоге. — Ты ведёшь себя как избалованный ребёнок, который ломает все игрушки, а потом не даёт никому играть с той единственной, которая ему почему-то приглянулась.

Он бросает на меня быстрый, сочувствующий взгляд, и я готова провалиться сквозь мраморный пол террасы. Игрушка. Восхитительно. От десерта до игрушки за тридцать секунд. Какой-то рекорд деградации женского образа.

— Странно, что иногда лучшие вещи достаются тем, кто громче всех кричит, — добавляет Никита. — Приятного вечера.

С этими словами он разворачивается и, не оглядываясь, уходит обратно в сияющую огнями гостиную, оставляя нас одних в густом, наэлектризованном напряжении.

Несколько секунд мы молчим. Я смотрю куда-то в темноту сада, на силуэты туй, похожие на застывших стражников. Егор тяжело дышит, словно пробежал марафон или только что вернулся с поля боя. Всё его тело гудит от невыплеснутой энергии.

Наконец я поворачиваюсь к нему. Вся обида, унижение и разочарование этого вечера сгущаются в один комок ярости, который поднимается из груди и выплёскивается словами.

— Какого чёрта это было? — выплёвываю. — Ты кто такой, чтобы решать, из чьего я меню? Театральный критик на гастролях? Или ты только что пометил территорию, как бездомный пёс у столба?

— А что, по-твоему, я должен был делать? — рычит в ответ, делая шаг ко мне. — Встать рядом и аплодировать, пока этот... этот Кен из коробки на тебя слюни пускает? Ты совсем себя не уважаешь?

От его слов у меня темнеет в глазах. Кровь грохочет в висках, заглушая стрекот сверчков.

— Я?! — мой голос срывается на крик. — Ты у меня спрашиваешь про самоуважение? После того, как на глазах у всего зала чуть не съел ту фарфоровую куклу? Или это другое? По-вашему, по-аристократически, называется «обмен любезностями»? А когда меня пытаются поцеловать — это, значит, плебейство и падение нравов?

Его лицо на мгновение застывает. Егор смотрит на меня с каким-то ошеломлённым недоумением, будто я только что заговорила на древнем шумерском.

— О чём ты вообще? Какую куклу?

— Ой, хватит! — язвительно машу рукой. — Блондинку в красном платье, похожем на набор праздничных салфеток, забыл? Ту, что висела на тебе, как новогодняя гирлянда с перегоревшей лампочкой! Думаешь, мне приятно было на это смотреть? На твою вежливую улыбочку, пока она тебя чуть ли не в карман пиджака складывала?

Завьялов смотрит на меня, и ярость в его глазах медленно сменяется потрясением, смешанным с проблеском понимания.