Книга Внук бабушкиной подруги, или Заговор на любовь, страница 35 – Лена Харт

Я вынуждена поднять на него глаза, и весь мой хвалёный самоконтроль летит к чертям. Вся его обычная спесь тонет во взгляде, оставив только тяжёлую, пристальную сосредоточенность. Он смотрит на меня так, как смотрел в коридоре, когда прижимал меня к себе, и кажется, пытается прочесть на моём лице ответ на вопрос, который сам боится задать вслух.

Егор приоткрывает рот.

— Василиса, я...

— Доброе утро, детки! — голос Элеоноры Карловны врывается, обрубая момент.

Она влетает на кухню в шёлковом халате цвета слоновой кости, и её острый взгляд сразу же оценивает нашу застывшую композицию у кофемашины. Тонкая бровь ползёт вверх.

Отдёргиваю руку так резко, будто обожглась. Егор стискивает челюсти, и мышца на его скуле предательски дёргается. Он отворачивается к окну, вонзая взгляд в утренний сад.

— Напомню вам о праздничном ужине в субботу, — продолжает Элеонора Карловна, делая вид, что не заметила напряжения. — Егор, твой костюм уже в гардеробной. Василиса, Вера Павловна сказала, что подобрала для тебя платье. Будь добра, не отказывай старушкам в удовольствии.

Молча склоняю голову, и бормочу:

— Мне пора.

Выскакиваю из кухни, и только в коридоре позволяю себе выдохнуть. Прислоняюсь спиной к холодной стене, закрываю глаза и пытаюсь унять дрожь в руках.

Что, чёрт возьми, это было?

За дверью кухни раздаётся недовольное рычание Егора и спокойный ответ его бабушки, но я уже не слушаю. Бегу вверх по лестнице, будто за мной гонится стая волков.

Следующие два дня мы существуем в параллельных вселенных, которые постоянно пересекаются, но не соприкасаются до конца. Словно два шпиона из враждующих лагерей, случайно встретившихся в нейтральной Швейцарии. Мы обмениваемся взглядами, которые длятся на долю секунды дольше положенного. Он замирает, когда захожу в комнату. Я краснею, когда его рука случайно задевает мою за обедом. Между нами висит натянутая до предела недосказанность. Но он не говорит о той ночи. Словно её и не было. Словно боится или не хочет нарушать хрупкое перемирие, написанное на языке прикосновений в темноте. Я тоже молчу, потому что не знаю, какие слова подобрать к этому странному уравнению, где его объятия равнялись моему спокойствию.

В субботу особняк превращается в филиал Версаля в преддверии королевского бала. Элеонора Карловна празднует свой юбилей.

Дом гудит, как встревоженный улей. Стараюсь не путаться под ногами, помогая бабушке выбрать подходящую шаль к её винтажному платью.

— Ты должна пойти со мной, Васенька, — заявляет бабушка, прикалывая брошь с камеей. — Не гоже молодой красивой девушке прятаться в своей комнате.

Смотрю в зеркало на своё единственное приличное платье — простое чёрное. Ткань кажется слишком тонкой и простой, словно защитный слой, который вот-вот растворится в этом море роскоши. Я буду выглядеть как монашка на карнавале в Рио. Золушка, у которой карета вот-вот снова станет тыквой, а кучеры — мышами.

— Бабуль, я там никого не знаю. И вообще, не мой круг.

— Чушь! — отрезает Вера Павловна. — Интеллект и порода не зависят от баланса на карте. Надень те жемчужные серьги, что остались от мамы, и выше подбородок!

Спорить бесполезно.

Привожу себя в порядок и спускаюсь по парадной лестнице, чувствуя себя канатоходцем без страховки. Каждый шаг отдаётся гулким стуком в ушах. Гостиная внизу сияет слепящим океаном света. Он отражается от бриллиантов на морщинистых шеях, от бокалов в унизанных перстнями руках, от отполированных ботоксом лиц-масок. Удушающий коктейль из десятков дорогих парфюмов смешивается со звоном бокалов и фальшивыми улыбками. Высокомерный женский смех, похожий на звон разбитого стекла, перемежается с басовитым гулом мужских голосов, обсуждающих котировки акций. Чувствую себя сорняком, случайно проросшим в оранжерее с орхидеями.