Книга Внук бабушкиной подруги, или Заговор на любовь, страница 24 – Лена Харт

— «Высший класс» только что приказал долго жить, — вскакиваю с шезлонга, ощущая привычный азарт. — Фильтр забился или полетел подшипник. Если сейчас не прочистить, через час вода превратится в суп с хлоркой, и твои драгоценные плавки «электрик» можно будет использовать как тряпку.

— И что ты собираешься делать? Вызывать фиксиков? — Егор лениво откидывается назад, но я вижу, как он следит за каждым моим движением.

— Я собираюсь делать то, что такие, как я, делают всегда: чинить то, что такие, как ты, ломают своим бездействием, — хватаю свою безразмерную рубашку, накидываю её на плечи, не застёгивая, и направляюсь к насосной будке. Завьялов, к моему удивлению, поднимается и идёт следом, сохраняя дистанцию, полную молчаливого скепсиса.

Внутри будки царит атмосфера филиала преисподней. Духота, густой запах хлора, смешанный с ароматом перегретого масла и старого металла. Лампочка под потолком тускло освещает хитросплетение труб и дрожащий, вибрирующий агрегат в центре. Фильтр бьётся в конвульсиях, издавая тот самый скрежет, от которого зубы сводит.

— Уйди, Завьялов, здесь тесно для двоих, — бросаю, отыскивая на полке старый гаечный ключ.

— Я просто хочу посмотреть, как ты проиграешь в битве с куском железа, — прислоняется к дверному косяку, скрестив руки на груди. Контровой свет падает ему в спину, превращая его фигуру в тёмный, мощный силуэт.

Сбрасываю рубашку на грязный пол: в купальнике здесь работать сподручнее, хоть кожа и мгновенно покрывается испариной. Втискиваюсь в узкую щель между вибрирующим баком и бетонной стеной. Теснота чудовищная. Горячий металл обжигает кожу на бедре, а шершавый бетон царапает спину. Каждый вдох приносит порцию раскалённого воздуха. Ощущаю себя сарделькой, которую засунули в гриль.

— Чёрт, гайка закисла, — ворчу, налегая на ключ всем весом.

Кожа скользит от пота, руки дрожат от напряжения. Я ощущаю его взгляд на своей спине. Он не просто смотрит: буквально ощупывает глазами линию плеч, изгиб талии. Воздух в будке сгущается, превращаясь в густой кисель из хлорки и напряжения.

— Помочь? — в его голосе появляется непривычно низкая, хрипловатая нотка.

— Справлюсь! — вскрикиваю, делаю резкий рывок, и в этот момент ключ срывается.

Пальцы с силой врезаются в острый край трубы. Боль прошивает руку до самого локтя. Шиплю, прижимая разбитые костяшки к губам, и невольно оборачиваюсь.

Егор стоит в шаге от меня. Он зашёл внутрь, и теперь пространство между нами сократилось до критического минимума. В полумраке его глаза кажутся совсем тёмными, почти чёрными. Смотрит на мою грязную щеку, на капли пота, бегущие по шее, на мои тяжело вздымающиеся плечи. На его лице мелькает выражение, похожее на ступор: видимо, в его вселенной девушки не держали в руках ничего тяжелее бокала с просекко. Но он тут же натягивает привычную маску превосходства.

— Ты вся в мазуте, Полякова, — шепчет, делая ещё шаг.

Запах кедра и бергамота здесь, в этом душном подземелье, кажется инородным и сводящим с ума. Моё сердце пускается в галоп: хотя какая тут физическая нагрузка, когда я уже закончила с гайкой?

— Рабочая грязь, — пытаюсь вернуть голосу уверенность, но он предательски дрожит. — Тебе не понять. Ты привык к чистоте.

Поворачиваюсь обратно к фильтру, из последних сил налегаю на гайку. Раздаётся победный щелчок. Резьба поддаётся, быстро откручиваю клапан, выпускаю лишний воздух и прочищаю забившийся сетчатый мешок. Гул агрегата мгновенно меняется на ровное, довольное урчание. Победа.