Книга После развода. Колкие грани счастья, страница 4 – Лана Полякова

Но он много раз обижал меня словами. Постоянно принижая мою роль, мог сказать очень зло и обидно. Сказать, так что дыхание перехватывало, и сжималось сердце от ужаса несправедливости.

Меня вводили в ступор его поступки. Безжалостные. Слишком продуманные и очень прагматичные. Будто он разговаривает не с живым человеком, а с функцией. Машиной. И сам Вадим при этом становился автоматом. Бесчувственным и безжалостным. Чужим.

Я никогда не могла противостоять ему. У меня не хватало сил ему перечить. Никогда, до сегодняшнего дня.

— Максим переедет жить ко мне. А где будешь ты мне безразлично. Какое мне дело, где ошивается моя бывшая жена? – холодно, глядя мне в лицо, говорил бывший муж.

Кровь бросилась мне в лицо, скопилась в горле, и сердце застучало быстро и сильно, с каждым ударом царапаясь о рёбра. С отчаянием последнего рывка в жизни я запрокинула голову и, глядя в такие знакомые светлые глаза, искала в них понимание. Хоть что-то человеческое.

— Ты не посмеешь так поступить с ними! Я не позволю! – звеня слезами в голосе, срывающимся тоном выплюнула, застывая перед мощной фигурой бывшего мужа с отчаянием раздавленной птицы, защищающей своего птенчика.

Вадим поднял правую бровь, в недоумении осмотрел меня от макушки до пальчиков ног тягучим и липким взглядом, нехорошо хмыкнул, и, запрокинув голову, засмеялся.

Сухой, громкий каркающий звук, вырываясь из его дёргающегося горла, разносился по коридору и отзывался звоном где-то в глубине дома. Разбивая мою уютную тишину, ломая привычный уклад и убивая во мне жизнь.

Неконтролируемый, животный ужас приковал меня к полу, и даже, если бы я и попыталась, то не смогла бы сдвинуться ни на миллиметр с места. Не смогла бы не повернуть или опустить вздёрнутую в отчаянном жесте сопротивления голову. Словно я оказалась перед нечеловечески жестоким захватчиком, не знающим милосердия. Будто я в безнадёжном плену.

Бывший муж замолчал также внезапно и резко, как и начал смеяться. Просто выключил функцию смеха, как программа.

— Очень смешно это слышать от тебя. – Осклабившись, сказал Вадим и, развернувшись, резко рванул дверь на себя.

Я вздрогнула всем телом, будто он не ручку двери дёрнул, а мою живую руку вывернул, оставляя синяки на теле. Даже почувствовала, как зажгло от боли кожу, и заныло плечо.

— Можешь не провожать, — бросил он мне насмешливо, не оборачиваясь, перед тем как выйти, и хлопнул дверью.

Могу.

Вернее, я не могу тебя проводить. Меня приморозило к полу.

Ловцы ветра над дверью тоненько и жалобно заскулили, серебряными колокольчиками провожая хозяина. А я попыталась сглотнуть сухим горлом.

Я поздний ребёнок. Моему папе было почти пятьдесят, когда я родилась. А маме почти сорок.

Отец был университетским профессором. Его бывшие ученики-аспиранты, ещё сохранившиеся на кафедре истории, до сих пор встречают меня с улыбкой. Если я появляюсь в их поле зрения. Потому что всё своё детство я провела на их глазах. Между Московским университетом и коридорами музыкального училища прошло мое детство. Мама преподавала в Гнесинке класс фортепиано, а я делала уроки под разноголосый аккомпанемент.

Я была залюбленным, очень домашним ребёнком. Стеснительная и книжная девочка, с верой в людей и мечтой о любви.

Мы жили неподалёку от училища в длиннющем девятиподъездном доме, что находится на Новинском бульваре. Занимая просторную трёхкомнатную квартиру на троих, мы всегда были рады гостям. Папа часто приглашал к нам своих иногородних учеников.