Книга Истинная троих. Таверна для попаданки, страница 67 – Хелен Гуда

— Никуда мы тебя не отпустим, – Роберт кивнул, и в уголке его рта дрогнуло подобие улыбки. — Ты — часть механизма, — процитировал он мои же слова, сказанные когда-то. — Самая важная шестеренка. Без тебя все развалится. Мир, из которого ты пришла, пусть остается там. Наш мир — здесь.

И тогда ко мне наконец пришли слезы. Не истеричные, а тихие, облегчающие. Они текли по моим щекам, оставляя следы. Я смеялась сквозь них, сжимая руку Эрнана и глядя на своих мужей — растерянных, ошеломленных, но непоколебимых. Гастон поднял свой кубок.

— Ну что ж, — проворчал он, но в его глазах светилось глубокое понимание. — За новоселье. И за новую правду. И за нашу общую, невероятно странную судьбу. Пейте, ешьте и нечего реветь, хозяйка. Ты теперь навеки с нами.

Мы выпили. Вино было темным, пряным и сладким. Как будущее, которое внезапно, после долгого страха, стало наконец по-настоящему нашим. Общим. Настоящим.

Правда была сказана. Стена пала. И под ее обломками не было пустоты. Там был крепкий, выложенный общим трудом фундамент. Дома. И нашей новой, невероятной жизни. Вот только мы не знали, что за светлой полосой сразу же идет темная и она уже была на пороге.

Следующие две недели стали самым безмятежным временем в моей жизни — в любой из моих жизней.

Я просыпалась с рассветом, и первое, что я чувствовала, — это тепло. Не точечное, а окружающее. Рука Рауля, тяжело лежащая на моем бедре. Дыхание Роберта, ровное и глубокое, у меня в затылке, либо спина Эрнана, прижатая к моей спине, — живая, надежная стена. Мы спали, как щенки в одной корзине, и в этом не было тесноты, было ощущение нерушимого кольца. Я осторожно выбиралась, чтобы не разбудить их, и шла на кухню, где уже гудел, как довольный зверь, огромный очаг, растопленный Гастоном.

Таверна жила своей насыщенной, громкой жизнью. Слава о «странных и диковинных яствах» разнеслась по всему оазису и дальше. Каждый вечер за дубовыми столами яблоку негде было упасть. Купцы из дальних краев специально сворачивали с караванных путей, чтобы попробовать «ту самую жареную картошку с трюфельным соусом» или «воздушные пончики с вишневым желе». Звук смеха, звон кубков, аплодисменты Гастону, выносящему из кухни очередной шедевр — эта музыка стала саундтреком моего счастья.

Я не просто наблюдала. Я была в самой гуще. Консультировала Гастона по новым рецептам — теперь уже не таясь, а с воодушевлением делясь обрывками знаний:

— А помнишь, я говорила про майонез? Давай попробуем сделать его с местными травами.

Шила новые скатерти из плотной, добротной ткани, которые не боялись пролитого вина. Вела учет припасов с помощью усовершенствованной мной же системы записей, чем вызывала одобрительное хмыканье Роберта. А по вечерам, когда последний гость уходил, мы впятером — я, мои мужья и Гастон — сидели в опустевшем зале при свечах. Они расспрашивали о моем мире. Об «железных птицах», о «говорящих коробках», о городах, устремленных в облака. И я рассказывала, и это было уже не исповедью, а дарением. Я видела, как в их глазах зажигается любопытство не к чуду, а кмоемупрошлому, как части меня. Рауль фантазировал, как применил бы «двигатель внутреннего сгорания»и мечтал поездить на настоящем автомобиле. Роберт с профессиональным интересом допытывался о принципах бухгалтерского учета в «том мире». Эрнан же молча слушал, и в его тишине я чувствовала глубочайшее принятие. Я была для них не ведьмой и не призраком. Я была Ясиной. Их Ясиной.