Книга Последняя царица. Начало, страница 14 – Ива Лебедева

Когда на Кузю навьючили третий, последний мешок, удалось определить функцию парнишки-торопилы, стоявшего возле саней.

— Сколько насчитал, Лексеюшка? — спросила тетя Настя мягким материнским тоном.

— Десять по два да шесть.

Услышал возражения мужика, что мешков десять по три, но баба признала верным счет мальчишки.

Больше об углы Кузя не бился. Чтобы совсем не утонуть в бездне отчаяния, принялся думать. Во-первых, почему сено в мешках, а не в копнах? Во-вторых, почему привезли его впотьмах? Лишь на краешке неба нашлась небольшая просветленность. Может, эта разгрузка из тех операций, что лучше делать под покровом темноты?

Конечно, в такой ситуации следовало бы разобраться в более важных вещах. Но мелочей не бывает.

Кузя дотащил последний мешок и был награжден призовой работой — подавал мешки взрослому трудяге, тот ссыпал сено на сеновал.

Потом появилась тетя Настя и велела поспешить на кухню, чтоб не остаться без завтрака.

Шанс на это был — остальной народ заканчивал трапезу, причем все хлебали из одного котелка. Когда Кузя несмело сел на иссохшуюся лавку, наевшаяся девчонка протянула деревянную ложку. Он обтер грязной ветошью и стал черпать ячменную кашу. Конкурентом оказался тот же мужик с сеновала — обладатель большой, а главное, длинной ложки. Пару раз замахивался, мол, не мешай наесться вволю, не то по лбу двину!

Никогда прежде Вячеслав Николаевич не ел с таким аппетитом и отвращением одновременно. Кроме крупы, в каше скромно присутствовало снятое молоко, а вот песок и камни — нескромно. Плюс продукт обладал одиозной диетичностью: малосоленый и без малейшего присутствия сахара. Если бы пробу такой каши набрали в контейнер в его больнице и отнесли в Роспотребнадзор, то посадили бы без всякого мухлежа со справками.

Единственным дополнением к каше стала краюшка черного хлеба. Вообще-то, ощутимо пахло недавней выпечкой, но это был явный черствяк. Да еще кружка с кислым рыжим квасом, сваренным без малейшего участия сахара.

Пока Кузя прокашливался от шибанутого кваса, мужик выскреб кашу. Но и жалкие донные пригарки возбуждали аппетит.

— Ложку сломаешь — взгрею! Руками будешь есть до Пасхи! — крикнула тетя Настя. — Ступай во двор, вымой, чтоб не спал в следующий раз!

Девчонка — Кузя уже узнал, что ее зовут Машка, — протянула ветошь и деревянные скребки. Плеснула горячей воды из котла и проводила с котелком во двор. Но тут ее отвлекли на другую работу.

Бедному Кузе пришлось приняться за такой черный труд, каким лет пятьдесят не занимался. Хныкать, но самого себя поторапливать. Понимая: вода скоро остынет, если не замерзнет, и придется тереть по ледяному.

* * *

Может быть, ему следовало сесть в тюрьму? Уйти живым из своего кабинета с оперативниками, получить срок, провести на общем режиме восемь, а то и шесть лет? Тоже не радость, но хотя бы баланда посолена, а чай с сахаром. И работа привычными инструментами.

Эта малодушная мысль не раз посетила беднягу и в тот день, и в последующие. Увы, ничего не сделаешь. Надо принимать данность: он умер и очнулся в теле пацана лет двенадцати, живущего во времена правления царя Петра, первого по номеру. Никакими преобразованиями пока не пахнет — ни табака, ни кофе. Вот так ирония судьбы! А еще он вспомнил, как в прежнем мире над стариками насмехался. Не иначе наказание прилетело.