Книга Бывшие. Ненавижу. Боюсь. Люблю?, страница 59 – Аелла Мэл

— Вы подтверждаете своё добровольное желание заключить никах, а впоследствии и официально зарегистрировать брак с этим мужчиной? — спросил мулла, глядя мне прямо в глаза, ища искру, огонёк, тень сомнения.

Я перевела взгляд на Марата. Он смотрел на меня не отрываясь, и в его взгляде не было ни уговора, ни угрозы — только холодная, неумолимая реальность. Затем я опустила глаза на свои белые от напряжения пальцы. И тихо, но так отчётливо, что даже сама вздрогнула, сказала:

— Да. Подтверждаю.

Это было похоже на то, как будто я собственноручно вставила ключ и щёлкнула замком в своей собственной тюремной камере. Внутри что-то огромное и хрупкое — последняя надежда, последнее сопротивление — оборвалось и навеки затихло, оставив после себя лишь звонкую, леденящую пустоту.

Процедура прошла быстро, в гнетущей, казённой тишине, разительно контрастирующей с весельем за стеной. Слова муллы, молитвы, вопросы — всё звучало отдалённо, будто доносилось из-под толстого слоя воды или стекла. Я механически повторяла за ним нужные слова, мои губы шевелились, произнося «я согласна», но душа моя молчала, уйдя глубоко внутрь, в некое оцепеневшее, не чувствительное ядро. Я лишь физически ощущала на себе его взгляд — тяжёлый, изучающий, оценивающий, будто он приобретал сложный актив, а не заключал брак. Когда мулла произнёс заключительную молитву, а администратор положила перед нами бланк заявления о регистрации брака, я подписала его, не глядя на строки. Своё имя я вывела автоматически, и буквы казались чужими, не моими. Это была подпись кого-то другого, призрака, согласившегося на эту сделку.

— Поздравляю, — сухо, по-деловому сказала администратор, забирая документы. — Штамп в паспорте можно будет получить через несколько дней, всё будет готово.

Мулла что-то сказал о благословении, терпении и милости Всевышнего. Я не слышала. Марат что-то ответил, поблагодарил, передал конверт. Потом его рука легла на мою спину, чуть выше талии — властно, привычно. Прикосновение обожгло кожу через ткань платья, заставив всё тело вздрогнуть и внутренне сжаться.

— Пойдём, — сказал он негромко, но тоном, не терпящим возражений.

Я позволила вывести себя из кабинета, как манекен. В пустом коридоре он остановился, повернул меня к себе. Его лицо было слишком близко. В глазах бушевали странные, противоречивые эмоции — удовлетворение от победы, триумф, но и какая-то тревожная, беспокойная тень, которую он тут же погасил.

— Всё сделано, — констатировал он, выпуская мою руку. — Ты поступила разумно.

Я молчала, глядя куда-то мимо его плеча, на безликую стену. Разумно. Да. Разумно продать душу и свободу, чтобы сохранить видимость благополучия для других. Разумно выбрать ад, в котором у тебя останется хоть какая-то, пусть и призрачная, возможность защищать своё дитя.

— Теперь ты моя жена, Айнура. Официально. И Амира — моя дочь. Забудь о своих угрозах. Теперь у нас общая судьба. И чем быстрее ты это примешь, тем легче будет… всем.

«Легче»,— эхом отозвалось у меня в пустой, вымерзшей голове. В этом слове не было ни малейшего смысла. Оно было пустым, как и всё теперь.

Из зала донеслись новые аплодисменты, музыка сменилась на лирическую, медленную. Там, должно быть, танцевали молодожёны. Картина их счастья вдруг показалась мне невыносимо далёкой и чужой.