Книга Навязанная семья. Наследник, страница 31 – Мария Высоцкая

Когда водитель припарковывает машину у ресторана, я понимаю, что абсолютно не хочу сидеть среди людей. Поэтому, как только оказываюсь на улице, чуть тяну Диму за руку и предлагаю:

— Давай лучше прогуляемся…

Астахов бросает взгляд на двери ресторана и, перехватив мою руку, чтобы сжать её чуть крепче, делает шаг в сторону тротуара.

Первые минут десять мы идём молча. Потом пытаемся говорить на какие-то нейтральные темы, но в конце концов сводим наш разговор к Илье, потому что он — самый интересный и безопасный.

Только вот пересилить себя и умолчать о том, что на душе, у меня не получается. Я понятия не имею, куда мы с Димой двигаемся в плане отношений, но я хочу, чтобы он понял: я его не предавала. И да, мне важно услышать от него банальное «прости», когда он поймёт масштаб нашей с ним трагедии. Потому что, судя по всему, он оказался такой же пешкой в игре Журавлёва, как и я сама.

— Знаешь, — говорю, глядя на огни ночной подсветки, — я тогда… я не приезжала к Журавлёву. Ни тогда, ни когда-либо ещё. Понимаешь?

Дима на мои слова ничего не отвечает. Он идёт рядом, убрав одну руку в карман пальто, а второй всё ещё продолжает сжимать мою ладонь.

— Он всегда был мне неприятен. Если честно, я его всегда боялась, — продолжаю, хоть и получается с трудом. — Я тогда приехала к тебе, чтобы рассказать о беременности, а он просто меня выгнал. Слышишь? И всё, что он тебе наговорил обо мне, — это неправда, — шепчу. — Это никогда не было и не могло быть правдой, потому что я любила тебя. Только тебя. И мне не нужны были твои деньги, я просто… просто, — качаю головой, — я просто была молодой влюблённой девочкой, которая даже представить себе не могла, как могут быть жестоки люди.

Дима слушает меня, глядя перед собой, и молчит. Даже когда я заканчиваю свой монолог, он не произносит ни слова.

Меня, конечно, начинает потряхивать. Я душу обнажила, а он…

Внутри становится так холодно. Он мне не верит?

— Завтра я улечу в Казань, давай мы обсудим всё это после, когда я вернусь.

— В Казань? — вздрагиваю. — Надолго?

— На три дня.

Я киваю, а у самой в голове — голос Журавлёва. Он же останется здесь. Он же…

Сглатываю и замираю. Дима продолжает шагать, но, почувствовав, что я тяну его назад, тоже останавливается.

— Не уезжай, — хриплю не своим голосом. — Пожалуйста, не уезжай. Или возьми нас с Ильёй с собой, — шепчу, вцепляясь в рукав его пальто, чувствуя при этом животный ужас.

— Ты чего?

Дима хмурится, и я слышу в его голосе настороженность. Но точно ли её хватит, расскажи я ему сейчас о том, что произошло на благотворительном вечере? Точно ли он поверит, что Журавлёв ко мне приставал?

А если нет?

Выкручиваться приходится на месте, и я не нахожу ничего лучше, чем сказать:

— Я не знаю… У меня плохое предчувствие. Очень-очень плохое. Просто… не уезжай.

Дима растерянно смотрит на слёзы, скатывающиеся по моим щекам, на подрагивающие плечи и крепко, почти до боли, прижимает меня к себе.

Карина

Илюша, наконец, погружается в послеобеденный сон, а я просто лежу с ним рядом, и не могу надышаться, медленно поглаживая его по спинке через тонкую хлопковую пижамку.

В доме пусто. Домработница отпросилась на весь день ещё вчера вечером, как раз перед отъездом Димы. Он заезжал к нам на пару часов увидеть сына, со мной почти не разговаривал. Мы только переглядывались и молчали.