Книга Жизнь после "Жары", страница 109 – Оливия Стилл

— Ладно, Кроша, поеду я в Северодвинск, — спохватился он, — С Пашей надо повидаться.

— Передавай ему привет от меня, — попросила Никки.

— Да. Да. Обязательно, — ответил Кузька, — Не грусти, вечером вернусь...

Закрыв за ним входную дверь, Никки почувствовала, что вслед за Кузькой ушло и счастье, и ощущение спокойствия и комфорта. Она поймала себя на том, что и сама бы с радостью куда-нибудь ушла, лишь бы не оставаться в квартире наедине с Оливой, рискуя заразиться от неё горем, как от тяжелобольной.

Несколько часов Никки старалась всеми правдами и неправдами не заходить в комнату, где была Олива. Потом ей понадобилось зарядное устройство от телефона, а оно лежало именно там, и Никки волей-неволей пришлось пойти туда.

Олива уже не лежала на постели в ночнушке: она была одета и ходила по комнате, собирая свои вещи. Никки опустила глаза вниз, и увидела, что на полу, возле постели лежит её синий матерчатый чемодан.

— Я уезжаю в Москву, — сказала Олива, поймав на себе вопросительный взгляд Никки, — Я подумала, и решила, что так будет лучше для всех.

— Ну, что ж… — помолчав, ответила та, — Раз ты решила, что так будет лучше… я не смею тебя удерживать…

Олива не ответила и молча положила в чемодан свои джинсы. Никки присела рядом с ней. Какое-то время обе молчали.

— Когда ты едешь? — нарушила молчание Никки.

— Завтра утром, — отвечала Олива, — Если мы с Кузькой не можем ужиться под одной крышей — кто-то один должен уйти, и будет лучше, если уйду я.

— Мне очень жаль, правда…

— Не стоит, — хмуро отмахнулась Олива, — Ты здесь ни при чём, и ты это знаешь.

Никки смотрела на раздавленную горем подругу, на её сгорбленную фигуру и некрасивое исплаканное лицо, и испытывала двоякое чувство. С одной стороны — радость и облегчение, что с завтрашнего дня ей больше не придётся видеть ЭТО в своём доме. Но, наряду с этим, она чувствовала, что есть что-то неправильное в том, чтобы радоваться и купаться в счастье, когда рядом с тобой плачут и страдают. Никки никогда не умела утешать несчастных людей; но теперь ей впервые захотелось сказать Оливе напоследок что-нибудь тёплое, чтобы хоть как-то загладить эту непростую ситуацию.

— Оля, ты обязательно будешь счастлива! У тебя всё будет хорошо, правда-правда... Я уверена в этом!

Олива поморщилась, как человек со стопроцентным слухом, услышавший фальшивую ноту.

— Перестань, — грубо сказала она.

— Ты сейчас не веришь, но время лечит, — продолжала Никки, — И тебя тоже кто-нибудь полюбит по-настоящему... Как меня полюбил мой Вася...

Олива подняла глаза и вдруг полыхнула на Никки таким ненавидящим взором, что у той слова застряли в горле.

— А ты не обольщайся! — со злостью бросила она, — С чего это ты решила, что он тебя любит по-настоящему? С какой такой радости? Да ты надоешь ему максимум через полгода! Поматросит и бросит, — продолжала Олива, клокоча от ярости, — А даже если и женится на тебе, и детей настрогает — всё равно от тебя потом уйдёт, вот посмотришь! Или налево будет бегать, потому что он такой же кобель, как и все они...

Внезапно дверь распахнулась, и на пороге появился Кузька. Олива, затравленно глянув на него исподлобья, замолчала на полуслове.

— Продолжай, продолжай, — спокойно сказал Кузька.

Олива молча встала и отвернулась к окну.