Книга Сердце непогоды, страница 126 – Дарья Кузнецова

Отошли недалеко, саженей на пять.

— Ну вот тут стойте. А я пойду этих охламонов доставать. Кого вам первого надо?

— Доставать? – не понял Хмарин.

— Ну ты их тут видишь? То-то и оно. Добром не пошли – силой придётся за волосья тащить, - будничным тоном разъяснил Мокрецов. - Так кого первого-то?

— Водовозова давайте, – решил полицейский.

— Добро. Ближе не подходите,тут стойте.

Водяной не попросил погасить фонарь и не стал снимать шубу, если и поменял облик – рассветный сумрак это скрыл. Отошёл недалеко, и «Летучая мышь» роняла золотистые отблески на ершистый, нестриженый бобровый мех. Тот пoблёскивал и казался живым, словно не шубе принадлежал, а огромному лохматому существу. Мокрецов водил руками – и мех на спине перетекал, играя светом.

Константин оружия с собой не брал: водяного в случае чего пуля не остановит,только разозлит, это как на медведя с наганом переть. Но тяжести револьвера всё равно не хватало, уж слишком зловеще, нечеловечески выглядела эта фигура в лохматой шубе.

Первое время как будто ничего не происходило, во всяком случае Хмарин не понимал и не ощущал. Добров уже решительно задвинул жену себе за спину и тревожно озирался, но неясно, чувствовал что-то определённое или перестраховывался.

Потом Константин уловил тихий, на одной высокой неприятной ноте гул. Наверное, звучал он и раньше, но терялся в шуме близкого гoрода, похожий на тонкий посвист ветра в щели оконнoй рамы.

Звук не делался громче или выше, но с каждой секундой всё острее ввинчивался в уши. Тут чутьё вѣщевика говорило однозначно: не простой звук, пусть и не похожий на привычные управляющие сигналы. Наверное, потому, что был только одной из частей происходящего.

Вдруг звук оборвался.

— Ах ты, собачья кровь, огрызаться вздумал? - прогудел Мокрецов голосом ещё более низким, чем обычно, от которого по спине прошла дрожь. Сделал несколько шагов вперёд, отдаляясь. - Ну, погоди у меня…

Некоторое время опять казалось, что ничего не происходит, но тут Хмарин уже был начеку, прислушивался к себе и окружающему миру – и всё равно пропустил, в какой момент под ногами задрожало. Только тогда понял, когда мир качнулся – а вернее, лёд. Качнулся, словно доска деревянного тротуара, спружинил, заставив пошире расставить ноги для устойчивости.

Раз, другой; если первый толчок можно было списать на воображение с недоcыпу,то от остальных уже не отмахнуться. По реке прокатился долгий, низкий, с оттяжкой стон – и оборвался резким хрустом. Толстый невский лёд, без труда державший вес битюга с поклажей, ломался волей единственнoго существа.

Блестящие громады вздымались впереди, расходились, множа отсветы фонаря и громоздясь тёмно-серыми стенами, словно нечто огромное пыталось выбраться наружу и взглянуть на Васильевскую стрелку.

Огромным этим была сама Нева. Река прежде срока скидывала ледяной панцирь, чтобы подняться тёмной живой горой – против всех законов природы. Вот она уже в человеческий рост,и ледяные плиты,трескаясь, с живыми стонами наседают друг на друга. Вот уже выше роста, выше деревьев,и медленно, словно воздушные шары, ледяные глыбы начинают сваливаться с водяной спины – и с грохотом падать на припорошенную снегом поверхность.

Сердце тревожно замирает и – обрывается, когда очередная глыба в человеческий рост летит, кажется, прямо в лицо. Неотвратимо, словно артиллерийский снаряд с дымным хвостом.