Книга Каратель. В постели с врагом, страница 42 – Виктория Кузьмина

— Но это не дает ни ему, ни тебе права распоряжаться моим телом! – голос вырвался хриплым, надтреснутым криком. Я подняла на него глаза, и впервые за много лет не отвела взгляда. – Рожу я сейчас или позже – какая тебе разница? Я не обязана отвечать на его ухаживания если не хочу.

Мгновенная тишина. В его глазах, обычно таких расчетливых и холодных, промелькнуло что-то дикое, неконтролируемое. Удивление, переходящее в ярость. Он не ожидал ответа. Он ожидал слез, оправданий, покорности.

— Как ты смеешь со мной так разговаривать?! – прошипел, и слюна брызнула мне в лицо. – Я твой отец! Где бы ты была, если бы не я? Ты хоть знаешь, сколько стоят вещи, в которых ты щеголяешь? А еда, которую ты проглатываешь, не задумываясь? А твой институт, куда я вложил кучу денег? Ты сама ни на что не годна! Ничего не добилась, в жизни палец о палец не ударила! Если бы ты была менее бестолкова, я бы не боялся, что, когда меня не станет, ты скатишься до уровня уличной шлюхи и опозоришь мою память!

Каждое слово било по больным, нарывавшим годами местам. Поднялась тошнота. Он не видел ничего. Ни моих ночей за учебниками, чтобы получить стипендию и меньше зависеть от его денег. Ни моих ладоней, стертых в кровь от стирки вручную на волонтерской работе в приютах и больницах. Ни машины, на которую годами копила.

Он думает я скачусь до уровня продажной женщины в попытке заработать на кусок хлеба. Как в его голову вообще попали эти мысли, если за всю жизнь я даже ни с кем не встречалась? Я так его боялась, что даже в сторону противоположного пола не смотрела. И все равно…

Он видел только непокорную дочь, плохо управляемый актив, бракованную копию матери, которую тоже не сумел сломать до конца.

— Ты не прав, – выдохнула я, и голос вдруг стал тихим и четким, будто не мой. Вся ярость ушла, оставив ледяную, кристальную пустоту. – Почему ты так ненавидишь меня?

Он отшатнулся, будто я плюнула ему в лицо. Отошел к огромному окну, смотрящему в темный, подмерзший сад. Его спина, прямая и неприступная, была напряжена. Потом он резко развернулся.

И я увидела. Не гнев. Не раздражение. Ярость. Чистую, первобытную, исказившую его правильные, холеные черты до неузнаваемости. Его трясло. Буквально. Руки сжались в бессильные кулаки, челюсть двигалась, будто он что-то пережевывал – слова, которые не мог выплюнуть. В его глазах горел не просто гнев. Горела ненависть. Ко мне. К моему вопросу. К правде, которую он услышал в нем.

Я поняла, что совершила непростительное. Затронула то, о чем нельзя было говорить. Приподняла край ковра, под которым годами гнило нечто страшное.

Мне стало физически плохо. Сердце упало в живот, в глазах помутнело. Я увидела, как его рука, все еще трясущаяся, потянулась к пряжке толстого кожаного ремня. Ужас, забытый, вытесненный, поднялся из глубин памяти и схватил за горло ледяной рукой. Нет. Только не это. Не снова.

Горло сжалось спазмом, перекрыв воздух. Я вжалась в кресло, не в силах пошевелиться, видя, как его пальцы нащупывают холодный металл пряжки.

И в этот миг дверь в гостиную распахнулась.

— Станислав? Что здесь происходит? Я слышал крики.

Он вошел без стука, как хозяин.

Виктор.

Мужчина заполнил дверной проем не просто ростом. Он был огромный, в его плечах, в ширине груди под белоснежной, безупречно сидящей рубашкой, угадывалась сокрушительная, звериная сила.