Книга Песнь Света о черничной весне, страница 61 – Кира Цитри

Дверь дома распахнулась, впуская свежий аромат мороза и живой хвои. Персефона обернулась, восторженно ахнула и приложила к сердцу ладошки. Папа принес елку. На пушистых зеленых иголках блестели капельки талого снега. Он прошел внутрь, закрыл дверь, не впуская завьюженные снежинки в дом. С кухни выскочила мама, улыбнулась широкой сияющей улыбкой и поцеловала мужа в щеку. Елку нарядили стеклянными разноцветными шарами, а на верхушке должна быть звезда с изображением либо Ниалла, либо Селены.

— В честь кого наряжаем? — улыбнулся отец.

— Повелителя Света, конечно же! — воскликнула Персефона.

Отец взял дочь на руки, вложив ей в ладони звезду, посадил на свою шею и позволил насадить ее на верхушку елки. За окном шел, не переставая, серебристый снег. Мама, одетая в длинное голубое платье и повязанный на талии фартук, ставила на стол горячие блюда, а для Персефоны время остановилось. Она поставила звезду, надела платье, и стащила из фруктовницы мандарин, а затем села под елку и загадала свое самое большое желание: получить на следующий год силу Света. Они ужинали всей семьей, танцевали на площади с другими магами под звуки холодной флейты и матовой скрипки.

— Это последнее счастливое воспоминание. А потом они выгнали меня, назвали пустым отродьем и я не отступлю, Ниалл. Моя мать легла под другого и соврала. Выгнала, зная, что это ее ошибка! Я не жила: существовала.

— Хорошо, маленькая мстительница! Выдвигаемся.

Персефона стояла во дворе дома, в котором прожила долгие годы. От волнения, она теребила край рубашки и кусала губы. Ниалл брезгливо пнул валяющееся под ногами грязное железное ведро и с отвращением скривился. Персефона ужаснулась. Двор, доселе живой, зеленый, с разнообразием плодовых деревьев, выглядел сейчас как заброшенное место, в котором, временами, пряталась Персефона от солдат Солнца. Дом покосился, окна заросли травой и сквозь них ничего не было видно. Будка, где жил пес, пустовала, одиноко валялась ржавая цепь. Над двором кружили голодные хищные птицы. Девушка обернулась. Там, за чертой забора, словно была другая жизнь: живая, а тут все было мертвое, мрачное.

Персефона шагнула вперед, но Ниалл преградил ей путь ладонью и отрицательно покачал головой. Он подошел к двери и постучал по ней костяшками пальцев, а затем брезгливо вытер руку о штанины. Раздался звук шагов. Персефона затаила дыхание, ее сердце забилось чаще, ладони вспотели и в горле пересохло. Дверь со скрипом отворилась и в проеме, сощурив глаза от яркого солнца появился тот, кого девушка называла отцом. Его волосы — сальные и спутанные торчали в разные стороны как оборванные антенны. Блестела на солнце лысая проплешина на затылке. Глаза потухли, под ними залегли синяки. Очки в толстой круглой оправе заляпаны, кое-где потрескались. На лице седая щетина спускалась на морщинистую шею. На высохшем теле некогда белая, сейчас же грязная с сальными пятнами, майка, бедра обтягивали драные шорты, а ступни с длинными нестрижеными ногтями привели Персефону в ужас.

Когда Ури проморгался, его редкие брови поползли вверх, а затем он спешно рухнул на колени перед Богом и поклонился ему в ноги. Ниалл брезгливо скривился, дернулся, отходя на шаг назад, и спросил:

— Где жена твоя?

Ури поднялся, улыбнулся черными зубами и, брызжа слюнями, ехидно ответил: